— Так, может, это? — спросил Обухов. — Встретимся вечерком у девятнадцатой школы? Там кафешка образовалась… Посидим… Вспомним…
Я ответил согласием. Складной нож с выкидным лезвием теперь постоянно путешествовал у меня в кармане. Воткнуть «перо» в чужое седалище всегда можно успеть — только бы не попасть врасплох.
У меня отлегло от сердца, и я принялся за работу. В течение дня я корпел над дипломной работой, к вечеру вышел на улицу и направился в сторону улицы Волжской. Вдоль нее здесь проходила старая липовая аллея. Войдя в аллею, я двинулся в сторону школы.
Деревья только что распустились, и думалось тут легко.
Свернув с улицы Волжской, я оказался на просторном школьном участке, поросшем тополями, кленами и липами. От бывшей школы для слаборазвитых детей осталось лишь здание, частью отданное в аренду под склады для коммерсантов, а частью — под мебельное производство. С северной стороны здесь действительно оказалось летнее кафе, обнесенное стальным заборчиком. Вокруг кафе разрослись акации.
Петьки Обухова в кафе еще не было — там вообще никого не было. Шашлычник еще только разводил мангал. Две официантки и бармен с сонным видом слонялись из угла в угол, обирая по углам паутину и протирая столы.
Потом народ стал потихоньку собираться, запахло шашлыками, а Петьки Обухова все не было.
Петька-Петух на завалинке протух! Я был готов порвать негодяя на части. Он сорвал меня из дома, а сам не пришел. И когда я уже уходил тем же путем в сторону улицы Волжской, то услышал позади себя свист. А услышав, обернулся, хотя с детства помнил, что оборачиваться на чужой свист — нехорошая привычка.
Обухов стоял возле кафе, расставив ноги, и махал мне рукой, так что пришлось возвращаться.
Петька первым, не дожидаясь меня, плюхнулся на пластиковый стул, к нему подошла официантка в зеленом сарафане.
Петька был в форме, и это меня удивляло. Явился в «доспехах», чтобы на него пялились изо всех углов.
Я поздоровался за руку и сел напротив.
— Прости, что опоздал, — пробурчал тот и снова обернулся к даме.
Та взяла заказ на карандаш и отвалила, виляя бедрами.
— Рассказывай, — потребовал Обухов. — Что за звонки, откуда им известен твой телефон?
Петька поражал меня своей циничной наивностью, как, впрочем, и дядя Вова Орлов. Я знал ровно столько же, как и они.
— Не переживай. — Петя откинулся на спинку стула. — В обиду не дадим…
— Да что ты говоришь! — ехидно заметил я.
— Будет сидеть, пока не подохнет…
— Приятно слышать. Зато теперь он знает мой телефон.
Петя повел глазами по сторонам, мельком взглянул мне в лицо и продолжил:
— Мы же их всех перебьем. По одному.
— Кого их, Петя? Очнись. Мы даже не знаем, кто за Пашей стоит. Они, может, контролируют весь город — неужели до тебя не дошло?
Обухов побежал глазами меж столов, словно он тоже находится на нелегальном положении. Это был страх. Потому мент, вероятно, и пришел в форме, чтобы хоть как-то подстраховать себя.
Водка прибыла в объятиях пива. Следом приехал шашлык в тарелках.
— Зря ты с этой анонимностью затеял. Толку, как видишь, никакого — один только шорох, — бубнил Петя.
Обухов был прав как никогда. Толку от анонимности не было. Впрочем, пока Паша находился на экспертизе в психушке, меня никто не тревожил, но стоило Вялову снова взяться за Пашу, как тут же вспомнили обо мне. Получалось, что обо мне узнали лишь после очной ставки.
Петя плеснул себе для начала водочки.
— За нас, дружище, — сказал он и вылил содержимое себе в глотку.
— Это понятно даже пьяному ежу, — продолжал я, вертя пальцами рюмку водки. — Убийца не знал, что очная ставка состоится с анонимным свидетелем.
— Ты выпей, — говорил Петя, закусывая шашлыком. — Зря ты расстраиваешься. Мы же если начнем их утюжить, от них же перья потом полетят. Знаешь, как начальник УВД настроен?
Я не знал.
— Он прямо сказал, что наше благополучие зависит теперь от нас самих, и что если мы будем развешивать уши, то нам их оттопчут.
Это были всего лишь слова, не подкрепленные конкретными действиями. Говорить у нас всегда умели.
Мы налили по второй и не заметили, как осушили бутылку. Потом принялись за пиво. Мы говорили о разном и вечном. О нашей службе на Кавказе, о Мишкиной большой любви, о Людмиле, которую пришлось ему завоёвывать. Дело в том, что Люська была участковым уполномоченным, старшим лейтенантом, а погибший наш друг до последнего носил лычки старшего сержанта и учиться не собирался.
— А ведь мог бы получить офицерское звание, — говорил я. — Для этого надо было хотя бы поступить на учебу.
Петька чмокал губами. Поздно об этом говорить. Нет больше Мишки Козюлина. После него осталась лишь вдова и сын-карапуз, который ничего пока что не соображает.
От выпитого меня потянуло в «отлив». Следом отправился Обухов. И когда мы вернулись, я продолжил ту же тему:
— Он еще отомстит за отца — вот посмотришь. Он же весь в него! Вылитый Козюлин…
Но Петька перебил меня:
— На мать он походит, на Люську. В крайнем случае, на деда…
— Но как ты так можешь, если у него даже губы…
