— До сих пор привкус мыла во рту — собачатиной отдает, — проговорил Паша, закуривая. — Говорю Гоше, привяжи меня к кровати, пока этих нет никого — Обухова с Коротышкой. Он так и сделал, а потом рванул в огород, когда Обухов с Коротышкой стену развалили.
— Выходит, про золото он не знал ничего? — спросил сидевший в нашем кабинете следователь Вялов.
— Откуда юродивому! Так что никакой эксгумации. Не надо тревожить могилу, — проговорил Паша и тут же расплакался, кривя губы в ехидной ухмылке.
— Если б не эта овца, — давился и хрюкал он. — Разве ж поднял бы я руку на брата — такого же, как и сам… Ни в жизнь. Никогда. Но вам этого не понять…
Мужик, не таясь, плакал. По-бабьи, навзрыд.
Присутствующие в кабинете хмурились и молчали, а я вдруг почувствовал, что всё это время был одинок. Странно, однако, как этого можно было не замечать — одиночества, наступившего вдруг в феврале.
В кармане у меня вдруг запел сотовый телефон. Звонила моя Надежда.
— Ты знаешь, — начала она издалека, — я давно хотела сказать…
— Опять ты не спишь?
— Извини, что по телефону, но, извини, я должна… Короче говоря…
В груди у меня вдруг прыгнуло сердце.
— Говори, — велел я упавшим голосом.
— У нас будет ребёнок, — сказала Надежда. — И ты больше так не задерживайся, дядя Коля.
