Надежда села на кровати, протирая глаза и очумело качая головой – с чего это она так разоспалась? Ах да, вчера такие приключения были… Она вспомнила бесконечные лестницы и коридоры, гадалку в почтовом отделении и огромную кухню, до того заполненную чадом, что хоть топор вешай. Интересно все же, что там висело над плитой…
Тут Надежда отогнала от себя видение жуткой кухни и поежилась. Немудрено, что она проспала! Неудобно перед мужем, хотя сегодня суббота…
Из кухни доносился аромат свежезаваренного кофе. Ну вот, Сан Саныч уже и завтрак сам готовит… Потом послышались шаги, мявкнул кот, сунувшись, видно, под ноги хозяину, Сан Саныч вполголоса чертыхнулся, потом сдвинули стул и что-то мелкое посыпалось на пол. Но не стекло, поскольку Надежда не услышала звона.
– Бейсик, ну что ты устроил? – закричал Сан Саныч.
Ого! Если муж кричит, стало быть, кот и правда здорово нахулиганил. Обычно он все прощает своему рыжему сокровищу.
Надежда вздохнула и нашарила на полу тапочки.
– Ну что там у вас? – Она на ходу застегнула халат и пригладила волосы.
– Надя, ты встала… А что это такое? – спросил муж, помахивая какой-то карточкой.
Надежда взглянула и похолодела – Сан Саныч держал в руках фотографию Ариадны Лазоревской. Да откуда же она взялась? Ведь Надежда спрятала дневник актрисы в такое место, куда муж ни за что бы не заглянул!
Ну да, дневник она спрятала, а про снимок забыла, и он так и остался лежать в пуфике, где сапожные щетки и крем для обуви. А Сан Саныч очень аккуратный и по выходным всегда приводит обувь в порядок, причем не только свои ботинки, но и Надеждины сапоги тоже. Мне, говорит, нетрудно. Значит, пока она, соня этакая, валялась в кровати, он решил почистить ботинки… И что теперь делать?
Надо сказать, что все эти мысли промелькнули в голове Надежды за считаные доли секунды, пока она наклонилась, чтобы завязать пояс халата, а когда подняла голову и посмотрела мужу в глаза, взгляд ее был ясен и тверд.
– Понятия не имею, – отчеканила она честным голосом. – В первый раз это вижу.
– Но как это здесь оказалось? – Муж недоуменно вертел в руке фотографию.
– Слушай, это у тебя спросить надо, это же твоя квартира! – Надежда решила применить тактику сплошного отрицания – ничего не знаю, ничего не видела, понятия не имею, как эта фотка здесь оказалась. И стоять насмерть, как спартанцы у Фермопил.
– Ты в этой квартире всю жизнь прожил, а я-то при чем? У тебя на антресолях разных бумаг полным-полно, сколько раз обещал разобрать! – Надежда решила перейти в наступление.
– Да-да, конечно… – муж сразу же пошел на попятный. – Ну надо же, Ариадна Лазоревская!
– Ты ее знаешь? – Надежда непритворно изумилась, но тут же поправилась: – Ну вот, я же говорила, что это твое!
– Да не то чтобы знаю… это актриса, старая, давно про нее ничего не слышал, а вот в детстве…
– Знаешь что, пойдем завтракать, и ты мне расскажешь!
Надежде нужно было его увести из прихожей.
– Ах да, я же омлет пожарил! С ветчиной! – муж оживился и проследовал на кухню.
Надежда прибрала разбросанные по полу щетки и тюбики крема, показала кулак коту, чтобы не смел ябедничать, и тоже поспешила на кухню.
Омлет чуть подгорел, но его съели. За чашкой кофе муж неспешно начал рассказывать:
– Надя, я ведь уже говорил, что в детстве жил в большой коммунальной квартире на Охте. Не буду утомлять тебя рассказами обо всех соседях, это займет слишком много времени, но вот одна соседка, тетя Шура, как называла ее вся квартира, а если полностью – Александра Васильевна, была личностью колоритной…
Сан Саныч замолчал, словно всматриваясь или вслушиваясь в свое прошлое, затем продолжил:
– У нее был патефон. Это такой старый проигрыватель для грампластинок…
– Да что я, по-твоему, не знаю, что такое патефон?
– Ну, знаешь, знаешь! Она бесконечно проигрывала на нем одни и те же пластинки – Клавдию Шульженко, Петра Лещенко, еще каких-то допотопных певцов, которых я не запомнил. Но мне она иногда ставила детские пластинки – «Старик Хоттабыч», «Чиполлино», «Ухти-Тухти»… А еще она шила.
– Портниха, что ли?
– Ну да. У нее была дореволюционная швейная машинка фирмы «Зингер».
– У моей бабушки тоже.
– Иногда к тете Шуре приходили заказчицы – модные такие тетеньки с завитыми волосами, мама говорила: с перманентом… тогда многие шили у частных портних. Одна из них, высокая брюнетка, каждый раз угощала меня конфетами «Белочка» в зеленых фантиках… Вкуснее этих конфет ничего не помню! Но тетя Шура шила не только новые платья, иногда она перешивала и старые вещи. Как-то она сшила мне штаны из старой маминой юбки. И даже денег не взяла, по-соседски. Из ее комнаты постоянно доносился стрекот швейной машинки и голос Петра Лещенко или Изабеллы Юрьевой. Иногда пластинку заедало, и я помню, как бесконечно повторялось: «Ты помнишь наши встречи…» Были и другие песни, более современные. Мне нравилась про рыжика «Руды-руды-руды-рык, а по-русски рыжик…» и еще про два берега…
