Читать она обучалась медленно, на утренней зарядке не попадала в общий ритм, не имела той прямой осанки, которой добивалась учительница физкультуры, пионерский салют отдавала не так энергично, как другие, школьная форма на ней всегда была помята, хотя она без конца поправляла ее. Она никогда не могла сделать что-то сразу, не раздумывая, как сделала сейчас. Она смотрела на свое отражение в темном стекле окна, на свое тело поверх тела толстого мужчины, придавливающее потертую подушку к его лицу. Ей приходилось так много смотреть на свое тело, что оно казалось ей чужим. Может, чужое тело легче заставить что-то совершить в нужной ситуации, чем свое. Может, оттого так легко получилось. Или, может, она стала одной из них, из тех, каким был этот мужчина.
Она пошла в туалет и вымыла руки. Потом быстро надела трусики, колготки и лифчик, влезла в платье, проверила, на месте ли фотография и успокаивающие таблетки и подошла к двери послушать. За дверью начальство играло в карты, смотрело видео и ничто не говорило о том, что они что-то заподозрили. Скоро они все увидят и услышат: у шефа имелись здесь камеры и микрофон. Но ими не имели права пользоваться, когда у шефа находилась женщина. Она еще выпила шампанского из чешского хрустального бокала и, глядя на цветы на хрустале — они были похожи на васильки, — подумала, что вокруг всегда много стаканов и она давно могла стащить один из них и порезать себе вены. И что она могла уйти от них гораздо раньше, если бы очень захотела. Выходит, она сама хотела остаться, хотела, значит, блядовать и нюхать попперсы, и Паша дал ей ту профессию, которая ей подходила, может, она лишь воображала, что хочет вырваться и что все это ужасно? А на самом деле ей все это нравилось, и у нее от природы сердце шлюхи и характер шлюхи? Может, она сейчас совершила ошибку, противясь судьбе шлюхи, но думать об этом теперь поздно.
Она взяла с собой несколько пачек сигарет и спички, проверила карманы шефа, но денег в них не обнаружила, а для дальнейших поисков времени не оставалось. Квартира находилась на первом этаже, по шаткой пожарной лестнице можно было влезть на крышу, а оттуда попасть в другой подъезд, так она сможет избежать встречи со стоящими у двери квадратноголовыми телохранителями.
Итак, через темный пахнущий мочой подъезд вниз. Она поскользнулась на треснувшей каменной ступеньке, грохнулась на лестничной площадке и ударилась об обитую кожей дверь, толщина которой смягчила удар. Изнутри слышался детский смех и возгласы «бабушка, бабушка». А внизу она наткнулась на кошку и разбитые почтовые ящики. Парадная дверь скрипнула и мяукнула. Перед дверью стояла даже в темноте блестевшая и хорошо начищенная черная машина. Мужчина внутри курил, через стекло смутно блестела кожаная куртка, русскоязычная дискотека гремела. Обходя машину, она не смотрела на нее, ей казалось, что так она не привлечет внимания мужчины. И, видно, это сработало, потому что мужчина продолжал не переставая кивать головой в такт музыке.
Зайдя за угол, она остановилась. Сознание было ясным, она чувствовала себя бодрой, но внешний вид оставлял желать лучшего: платье порвалось, на колготках пошли петли и туфель на ней не было. Идущая по улице босоногая женщина может многим запомниться, ей же нельзя привлекать внимание. Нужно бежать, нельзя медлить. Разбитый уличный фонарь лил желтый свет, какой-то человек возвращался домой. Темнота делала лица неразборчивыми. Район казался ей совершенно незнакомым, может, она и была здесь когда-то у клиента, может, нет, бетон везде выглядел одинаковым. Она дошла до конца большой улицы, через которую проходил мост. Мимо прогромыхал рейсовый автобус, грязно-желтая гармошка тряслась, его огни светили тускло и никто не обратил на нее внимания. А даже если бы заметили, кого это могло интересовать, прежде чем Паша начнет расспрашивать. Тогда страх или деньги заставят вспомнить то, чего не очень-то и помнишь. Однако всегда отыщется кто-то, кто на самом деле помнит. Не настолько было темно, чтобы глаз не нашлось вокруг.