— И еще веточку ели.
Он не объяснил, почему важна веточка ели, и Алиде не захотелось этого знать.
— Кто-нибудь еще слышал об Ингель? — спросил Ханс.
— Нет, кажется.
— А ты спрашивала?
— Ты что, сумасшедший? Я же не могу бегать по деревне и расспрашивать про нее!
— У кого-нибудь из проверенных. Может, она им писала.
— Не знаю и не стану спрашивать.
— Никто не отважится тебе сказать, если ты не спросишь. Потому что ты жена этой красной свиньи.
— Ханс, попробуй понять. Я никогда не произношу вслух имени Ингель вне нашего дома.
Ханс скрылся в своей комнатке. И перестал бриться.
Алиде начала писать веселые новости. Насколько веселые она отважилась сочинять? Вначале она написала, что Линда пошла в школу и все сложилось удачно. В классе оказалось много других эстонцев. Ханс улыбнулся. Потом она написала, что Ингель нашла работу поварихи и поэтому у них всегда есть еда. Ханс облегченно вздохнул. Алиде продолжила, что работая на кухне, можно помогать также и другим. У вновь прибывающих губа отвисала, когда они слышали о работе Ингель, и на глаза наворачивались слезы, как только они понимали, что она целые дни имеет дело с хлебом.
Ханс нахмурил брови. Неудачная придумка Алиде подчеркнула нехватку еды у ссыльных. Поэтому в следующем письме она написала, что получение хлеба ни для кого не ограничено. Хлебные пайки отменили. Хансу снова полегчало. Причем, все это из-за Ингель. Она попыталась не думать об этом и закурила папиросу, чтобы заглушить запах постороннего мужчины на кухне до прихода Мартина.
Звук машины затих. В дверь клетушки начали барабанить. Шкаф, стоящий перед входом, задрожал, посуда на нем зазвенела, ручка чашки Ингель стукнулась о сахарницу Алиде, она заколебалась, и сахар переместился на край, а затем стал падать на пол. Алиде встала перед шкафом, удары в дверь были сильными, ведь колотили молодые руки, но тщетно. Алиде включила радио «ВЭФ». Удары усилились. Алиде сделала радио еще громче.
— Паша не полицейский. И не мой муж. Не верьте ни единому его слову. Выпустите меня отсюда.
Рука Алиде потянулась к горлу. Ей показалось, что оно стало отделяться от тела. Она не могла понять, что с ней происходит, но только все силы покинули ее как тогда летом во дворе колхозной конторы, будто она вернулась на годы назад, хотя под ногами был цементный пол кухни. От него в подошвы ног и в кости проникала сырость, такая же сырость, наверно, ощущалась в лагерях Архангельска. Сорокаградусный мороз, тяжелый туман на воде, ледяная сырость проникает в нутро, ресницы и губы в инее. В затони, где сортируют бревна, вода по пояс, бревна — как человеческие трупы, вечный туман, вечный холод, бесконечность. Кто-то шепотом рассказывал об этом на площади. Это не было предназначено для ее ушей, но с годами уши ее стали чуткими и многое улавливали, как у животных, и ей хотелось слышать еще и еще. Глаза говоривших, окруженные морщинами, казались такими темными, что невозможно было отличить зрачок от радужной оболочки. Глаза эти были устремлены на нее, будто говорившие сознавали, что она слышит. Был 1955 год, реабилитация в полном разгаре. Она поспешила от них прочь с бьющимся сердцем.
В дверь клетушки стучали ногами и руками. Туман над бетонным полом стал рассеиваться. Пришла ли эта девушка отомстить? Послала ли ее Ингель? Алиде повернулась, чтобы снять падающую со шкафа сахарницу.
Убирая холодильное помещение, Алиде обратила внимание на то, что все трясется, посуда звенит, банка с медом стучит о дерево, стоящая на краю шкафа чашка упала и разбилась. Это была чашка Мартина, ее осколки разлетелись по полу, послышался хруст, когда Алиде наступила галошами на ее ручку. Вопль Ханса не прекращался. Она не могла понять, в чем дело. Если Ханс сошел с ума, сумеет ли она пойти на чердак и открыть дверь? Он может наброситься на нее или выбежать на улицу и, когда его обнаружат, рассказать обо всем. А может, кто-то другой забрался в сарай и влез на чердак? Алиде плюнула черной от угля слюной и некоторое время полоскала водой рот, затем облизала губы и пошла в сарай. Крыша тряслась, лестница шаталась, качавшийся на потолке фонарь едва не падал. Алиде поднялась по приставной лестнице на чердак. Снопы сена раскачивались.
— Ханс?
На мгновение вопль прекратился.
— Выпусти меня.
— Что-нибудь случилось?
— Выпусти меня. Я знаю, что Мартина нет дома.
— Не могу открыть, пока не скажешь, в чем дело.
Молчание.
— Лиде, милая!
Алиде открыла дверь. Ханс вышел наружу. Пот с него валил, одежда была мокрой, оголенная нога — в крови.
— У Ингель не все в порядке.
— Что? С чего ты это взял?
— Я видел сон.
— Сон?