Труп Липси нашли недалеко от дома, на дороге. На ее глазах уже роились мушки. Алиде думала, что после того, как займет место Ингель, ей уже не придется изводить себя мыслями о том, что делают дома Ханс и Ингель в тот момент, когда они с Мартином ужинают в другом месте. Ей не придется терзаться, представляя, как Ингель сидит за прялкой, а Ханс рядом что-то выпиливает, в то время как Алиде старается развлечь Мартина в доме Розипуу. Но мучения лишь обрели новую форму в новом доме, и она беспрестанно думала, бодрствует ли сейчас Ханс или спит? Читает ли газету, новую, которую она ему принесла, или старые, которые он забрал с собой в комнатку? Другого места хранения для старых газет времен Виру и не могло быть. А может, он читает книгу? Трудно было подобрать интересующие его книги. Он захотел взять с собой Библию, семейную Библию. И хорошо, иначе пришлось бы сжечь ее в печке.
Вечера Мартина и Алиде в новом доме протекали как и прежде: Мартин читал газеты, чистил ножом грязь под ногтями, иногда зачитывал отрывки, разбавляя новости своими высказываниями. В деревне надо повысить зарплаты! Конечно, кивала головой Алиде. Деревни станут колхозами! Летние воскресные дни сделать рабочими! Непременно, поддакивала Алиде, но думала лишь о Хансе, который был всего в двух метрах от них, и жевала уголь, чтобы зубы стали такими же белыми, как у Ингель. Молодых строителей коммунизма — в деревню! Алиде придерживалась абсолютно того же мнения, ибо все здоровые разъехались по городам.
— Алиде, я горжусь тем, что ты не рвешься в город. Но, быть может, воробышек мой хотел бы жить в Таллине? Все мои старые товарищи уже там и такому, как я, нашли бы применение.
Алиде покачала головой. О чем это он говорит? Она ни за что не хотела бы уехать отсюда.
— Я хочу лишь убедиться, что моя ласточка довольна.
— Здесь прекрасно!
Мартин обнял ее и закружился с ней по кухне.
— Лучшего доказательства, что мое золотко хочет строить эту страну, я не мог бы получить. Именно здесь, в деревне, надо заложить основу. Я хочу предложить, чтобы колхоз купил новый грузовик. Мы могли бы возить народ в дом культуры смотреть фильмы о достижениях нашей великой родины и, конечно, в вечерние школы. Это поднимет общий дух, как ты думаешь?
Мартин посадил Алиде на стул и продолжал с воодушевлением развивать свои новые планы. Кивая и поддакивая в подходящие моменты, она убрала со стола упавшую с рукава Ханса травинку тимофеевки и положила ее себе в карман. Надеюсь, речи Мартина не были намеком на то, что ему предложили место работы в Таллине, встревожилась она. Он сказал бы об этом прямо. Алиде снова принялась работать за чесальной машиной, та скрипела, ветер завывал. Она украдкой поглядела на мужа, но его поведение было обычным выпусканием пара. Напрасно она испугалась. Муж лишь вообразил, что она хочет переехать в столицу. И она наверняка мечтала бы, если бы не Ханс. Ее разъезды на велосипеде для сбора налогов были тягостными и занимали много времени, хотя и не каждый день. Все же каждый раз она возвращалась, дрожа от страха: вдруг в ее отсутствие кто-либо побывал в доме? Хотя никто не отважится ворваться в дом партийца! И потом Мартин сможет устроить так, чтобы она ездила попеременно со сменщиком. Он хорошо понимал, что жена хочет более тщательно ухаживать за их домом и садом.
Золото у отправленных в Сибирь людей было отобрано, оно превратилось в новые зубы в новых ртах, золотые сверкающие улыбки соревновались с блеском солнца. И на их фоне множились по всей стране лица, избегающие взглядов, люди с уклончивым выражением лиц. Они встречались везде: на площадях, на дорогах, в полях. Бесконечный поток потемневших зрачков и покрасневших белков. Когда последние хозяйства разграбили для колхозов, честные, откровенные слова остались между строк. Алиде иногда думала, что подобный общий настрой, возможно, проник и в Ханса. Он вел себя так же, как все люди; все боялись разговаривать и даже смотреть друг на друга, и точно так же вела себя Алиде. Может, это передалось Хансу через нее? Может, она передала ему то, что заразило ее, пришло из жизни за пределами дома? Единственным различием между Хансом и теми, кто также не осмеливался глядеть в глаза, было то, что он говорил все прямыми словами. Его душа верила в то же, что и раньше, но поведение изменилось в соответствии с внешним миром, в котором он и не находился.
— Почему твоя мать никогда не ходит в кино? Моя мама сказала, что она не была ни разу.
