— Прости, брат. — выдохнул Алкоев, и одним движением перерезал ему горло. Тело обмякло и булькнуло в болото. И снова, подхватив этот истерзанный труп своего сослуживца, стараясь не вглядываться в обезображенные смертью черты лица, чтобы не узнавать, он оттащил его на островок и положил рядом с первым. И снова пошёл в болото, к обломкам, делать свою страшную работу.
Только на то, чтобы пресечь гнусное посмертие своих товарищей, обретавшихся в нём поблизости от искорёженного хвоста упавшего «Боинга», у Алкоева ушло полтора часа — приблизительно, конечно. Он не считал его и не замерял. И возвращался на островок со скорбным грузом ещё шесть раз. Восемь изувеченных тел остались лежать рядком у кромки болотной, с радужными разводами, воды… Он старался не смотреть в лица, но как?! Он знал их всех. Он знал их жён, детей, матерей. Он радовался с ними, когда радовались они, и грустил, когда их посещала беда. Это его друзья, люди, с которыми рука об руку он шёл каждый день; те, кто прикрывал его спину в бою. С ними он уходил на войну — не раз. С ними он возвращался с неё, вместе оплакивая тех, кто не вернулся. Солдаты, бойцы, воины. Его друзья. Что он ещё может сделать для них? Как не узнать, как не смотреть в их лица?!
Состояние, в котором находился Алкоев, лишая поганого статуса своих товарищей, вернее, то, что осталось от них после этой жуткой катастрофы — словами нельзя передать. И мало кому объяснишь: хоть и велик могучий русский язык, а всё же и у него есть пределы. Лишь тот, кто сам прошёл подобное, тот поймёт, да и без слов. А тот, кто нет — не поймёт никак, хоть рисуй. Можно одно лишь сказать точно — реальность как-бы изменилась для него, не чувствуя ни потери сил, ни боли в травмированном плече, ни усталости, ни самого хода времени, Алкоев делал своё дело, как машина. Наверное, именно так работали мортусы в давние времена — технично, выверенно и без каких-либо чувств и моральных тормозов. Такая работа: иначе нельзя. Имея дело со смертью, точнее, с плодами её прихода, непозволительно чувствовать, а наоборот, требуется быть каменно-прагматичным. Так, и только так можно остаться со здравым рассудком. А люди говорят про тех, кого разум отчего-то покинул: ум потерял. Люди знают о чем говорят.
Очистив ближайшие окрестности, Аслан направился к обломкам фюзеляжа, пропахавшего при падении ров, залитый теперь болотом. В него он, понятно, не полез; пробирался стороной, внимательно простукивая посохом путь — мало того, что трясина, так ещё полно и облимков. Не хавтало ноги распороть. Пару раз проваливался, но Аллах хранил его — выбирался, и брёл дальше. И чем дальше, тем становилось болотистее, глубже. Подбираясь к измятому и изорванному телу «Боинга», нависавшего над ним искорёженным крылом с держащейся на нём лишь одним честным словом да волей Всевышнего турбиной, аслан брёл уже по пояс в жиже. И что там в глубине, под водой, может скрываться? А если — мертвецы?! Про реальные взаимоотношения нововоскресших и воду Аслан, понятно, ничего не представлял, но вполне предполагал, что, коли уж после смерти они как-то живут — ну, или как вернее сказать: существуют? — то почему бы им не ползать и под водой? В болотной жиже? Ты вот бредёшь тут, у тебя и долг, и свои дела, а он, зомби, значит, из пучины — оп, и вцепится своей мёртвой, наполненной болотной жижей и тиной, пастью, тебе прямо в…. Бррр! Ещё чаще стал втыкать свою палку впереди себя Алкоев.
Хорошо это или плохо, вокруг останков корпуса мертвецов не было. То есть, Алкоев их не нашёл. Зато они были внутри.
