Уж сколько было разговоров о том, что Елена Петровна Блаватская не может рассматриваться как источник знаний о восточной мистике. Все ее домыслы о тайных хранилищах знаний либо не подтверждаются, либо выглядят так же дико, как поэма «Стансы Дзян». Про все это можно было бы сказать: слышал звон… Но язык не поворачивается, потому что за работой Блаватской есть истинное величие — она была тем человеком, который зажег жажду поиска.
Ее последовательница и продолжательница Анни Безант была очень сильной личностью, но знаниями она не обладала. Она их создавала сама. И эту слабость теософии понимает любой ученый. Почему же они используют их понятия?
По очень простой и действительно работающей причине: теософы создали язык, позволяющий современному ученому не признавать поражения перед лицом исконного врага — Религии, и в то же время исследовать то, что запрещает его собственная ревнивая хозяйка Наука. Теософия внерелигиозна в силу своей всеядности. При этом она отчетливо стремилась выглядеть научной и всячески заимствовала из науки любые понятия, связанные с пограничьем, на котором буксовали в ту пору физики. Это же самое делали и Елена Рерих с ее извечной противницей Алисой Бейли.
В итоге родился странный язык — очень похожий на религиозный, но составленный, если заглянуть за слова, из вполне научных или, точнее, наукоприемлющих понятий. Иначе говоря, рассуждая теософски, ученый с удивлением обнаруживает, что может выразить как раз самые смелые свои предположения о природе действительности. Те самые, которые косным научным сообществом не принимаются и не поощряются.
Правда, ученые подходят и к этому творчески и давно уже вложили в теософские понятия собственное содержание, которое лишь внешне соответствует источнику. Впрочем, это не большее искажение, чем то, что сделали сами теософы с собственными заимствованиями. И как это все оценить?
Думаю, сама живучесть и этого языка и скрывающегося за ним явления однозначно показывают: источником всех этих представлений является действительность. Нисколько не сомневаюсь, что в Правящем представлении эта действительность искажена, поскольку пропущена через множество «передаточных устройств», по совместительству служивших еще и мозгами для людей разных культурных сред и эпох. И все же, наука сходится с древними мистическими учениями в пространстве теософских фантазий. Сходится и творит новые представления об устройстве мира и человека. Это место живо, а в силу этого свято. Ведь именно здесь продолжается творение в то время, когда остальные источники засыхают…
Вот именно поэтому я так придираюсь к самому способу изложения, которым пользуются наши мистические учителя. Читаю книгу за книгой, и складывается впечатление, что то же самое вполне могло быть подано как действительное исследование. Всего лишь чуточку поработать над рассуждением.
Например: если мы уже начали фиксировать окружающие человеческое тело поля и даже видеть, что они множественны и обладают разным качеством, их стоит сделать предметом исследования. И тогда ничто не мешает нам дать каждому из отличий свое имя, оговорив, конечно, что вот это полевое проявление мы
Никаких условностей! Мистика — это широковещательное обращение Великих Учителей к непросвещенной публике. Иной раз источником вещания оказывается сам Господь Бог, разве Бог может быть неуверенным или сомневающимся в самом себе как источнике знаний?! Впрочем…
Правящее представление, естественно, не охватывает всех возможных взглядов современных русских мистиков на природу души. Оно составляет сердцевину целого поля представлений, границы которого теряются, с одной стороны, в Науке, с другой — в прямом общении с Богом.
