Обе крайности — это фанатизм ученых и фанатизм священников. О священниках Искаков говорит мало, а вот то, как болел Наукой, переживает до сих пор очень болезненно. Это его переживание было для меня вторым доводом в его пользу, потому что, осознанно или нет, но он применил при написании своей работы исходный прием культурно-исторической психологии: прежде чем излагать выводы или даже просто строить исследование, он подробно описал среду, в которой рождались его понятия о душе, и описал свой путь к обретению этих понятий. Это чрезвычайно важно, потому что теперь я могу и представлять его понятие о душе в достаточной полноте и судить, насколько оно чисто.
Это историческое введение в психологию предмета важно и тем. что дает читателям очень ясное и точное представление о том, как эта наука у нас развивалась. Точность же описания, насколько мне доступно судить, совершенная. Все было именно так и исторически и психологически. Поэтому я приведу некоторые из его исторических зарисовок, чтобы они не были утрачены и чтобы стал понятнее сам Искаков. Их много, и я вынужден пропустить самые ранние, и начну с той, где Борис Иванович рассказывает, как начались его первые исследования.
Вот исходные культурно-психологические условия в работе любого ученого, который в наше время задумает исследовать душу. И не только ученого, это ощутили на себе все, кто прикоснулся даже к такому безобидному, казалось бы, предмету, как самопознание…
Далее Искаков рисует уж совсем ужасы и мытарства, которые ему приходилось проходить в битвах с цензурой, КГБ, партийными и бюрократическими ведомствами, чтобы всего лишь опубликовать результаты вполне научных исследований. Достаточно было, к примеру, всего лишь упоминания имени Гаутама, чтобы чиновник мог упасть в обморок… Но это я опущу, потому что внешние условия, в которых велись исследования, уже понятны.
Мне сейчас важнее показать, каковы были внутренние условия, исходно являющиеся не просто неведением, а изначальным жестким осуждением и затравливанием всего, что связано с этим предметом.
