– Страшно было. И потом дрожь какая-то долго не отходила. Но на следующий день уже был снова в строю. Вот так и шло – немцы на своих позициях, а мы на своих. И только 8, 9 и 10 апреля у нас было серьезное наступление. Особенно 10-го мы хорошо продвинулись – и тут меня ранило. До этого мне везло, хотя у нас потери были значительные. Вначале в нашей роте были главным образом русские, украинцы и белорусы. Они держались дольше. Первое пополнение были азербайджанцы. Слабо подготовленные, плохо знали русский язык, и главное – они боялись стрелять. А под пули попадали частенько.
– А Вам удалось поразить противника?
– Удалось, и не раз. Это же продолжалось почти три месяца. И в ближнем бою удавалось, и из окопа, если это было метров 50–60. Стрелял я неплохо – было видно, как противник падал. Так что дармоедом я не был – попадал, и не раз. Десятка полтора уложил, если считать только тех, кого видел наверняка. 10 апреля я был тяжело ранен в ногу и вывезен в Керчь. Но выход из Керчи был заминирован, нас перевезли в Камыш-Бурун. Там мы двое суток лежали под открытым небом в какой-то школе без крыши. Оттуда нас забрал сухогруз «Восток» и повез в Новороссийск. Мы лежали на палубе, а на нас пикировал немец и поливал огнем. Так что боязно было. Затем из Новороссийска перевезли в Сочи, там я встал на костыли, а из Сочи в Кисловодск, где меня полностью вылечили, сказали «годен к строевой» – и дали направление в Новороссийск, на формирование. В Новороссийске на второй или третий день построение – и, как говорили, идут «покупатели». Первым шел подполковник в пограничной форме. Посмотрел мне в глаза и скомандовал: «Выходите из строя, следуйте за мной!» И хотя я хотел на передовую, в спокойном ровном голосе пограничника мне послышался такой дар убеждения и умение влиять на других, что я невольно пошел за ним. Так я попал в пограничные войска.
– А куда именно?
– В 95-й пограничный полк войск НКВД СССР. Мы охраняли тыл Отдельной Приморской армии. Не скажу, что это был курорт: каждую ночь нарушители, лазутчики или диверсанты. Были и группы диверсантов. И, к сожалению, дезертиры и бандиты. В ходе боестолкновений потери были и у нас. Вскоре немцы прорвались под Ростовом и оттеснили нас вместе с отступающими частями Красной Армии к предгорьям Кавказа. Немцы собственно и рвались на Кавказ – направление на Сталинград было вспомогательным. Так они нас к Главному хребту и притиснули, и осень и зиму 1942–1943 года я провел на этих горах. Мы по-прежнему охраняли тыл и следили, чтобы не просачивались группы немецких диверсантов. Сплошной линии фронта не было: где ущелье, где гора. Боеприпасы приходилось носить на себе, а одна мина 16 кг весит. Боестолкновения с немцами происходили примерно раз в неделю. Это были горные стрелки, хорошо подготовленные. Но мы выстояли, и уже в феврале 1943 года освободили предгорья, потом Кисловодск. Так мы и двигались за наступающими частями, охраняя их тыл. Потом вышли к морю, а затем нас отвели к станице Славянской. И вот здесь я заболел сыпным тифом.
– Где же Вы им заразились?
– Скорее всего, в немецком блиндаже. Три недели я пролежал в госпитале без сознания. Но поправился и снова вернулся на свою заставу. В это время наши уже высаживали десанты севернее и южнее Керчи. Мы стояли в плавнях, комарьё – и я свалился с малярией. Заболел основательно – так что снова очутился в госпитале. Здесь меня подлечили – хотя приступы продолжались еще долго. А весной 1944 года развернулось наступление на Крым. Мы шли с Отдельной Приморской армией, но задачи наши изменились – не только охранять тыл, но и выявлять среди местного, в частности, татарского населения пособников нацистов. А татары помогали им сильно – от правды не уйти. Так мы и дошли до Севастополя. И брали его целый месяц. Как только освободили Севастополь – нас в теплушки и через всю страну в Прибалтику, в район Каунаса, для борьбы с бандами. Там, в лесах, я провел лето и осень 1944 года – от хутора к хутору, все время по лесам. Пришлось всякого хлебнуть…
