– Танцевать для Жаркова было унизительно, потому что он сидел, словно клиент в стрип-клубе, и смотрел на меня своим мерзким пошлым взглядом. Но знаешь, что оказалось самым ужасным? Я плохая танцовщица. Поднявшись на сцену, я волновалась и изо всех сил старалась поддерживать нужный ритм, все время надеясь, что меня не побьют за мои ужасные движения. Я не хотела доставлять ему удовольствие – мне была ненавистна сама мысль о том, чтобы доставлять ему кайф – и все же мне не хотелось его разочаровывать. Я начала забывать, кем являлась. У меня не было опыта танцевать для мужчин. Но мне пришлось танцевать голой и расхаживать перед ним по сцене.
Образ обнаженной Тесс, танцующей для этого жирного русского ублюдка, уничтожил все мои рациональные мысли. Я смял простыни в руках, зарылся в них пальцами и представил на их месте глаза Жаркова. Меня переполняла жгучая ненависть – та внутренняя, ответная ненависть, которую редко можно было увидеть в нормальное время. Я чувствовал себя диким человеком, находившимся на грани жестокой битвы: я превращался в зверя, в альфу, готовящимся защитить свою женщину от ближайшей угрозы.
– Гррр! – зарычал я, что напугало Тесс. – Зачем ты мне это рассказываешь? Я в курсе, что все его действия по отношению к тебе были ужасными! – в этот момент я находился практически в отчаянии.
Через минуту в дверь постучала мисс Джонс.
– У вас все в порядке? Что-то случилось?
– Все в порядке, мисс Джонс. Спасибо, – ответила Тесс, заставив себя улыбнуться.
– Ладно, просто переживала. Увидимся утром, – она посмотрела на нас, ища признаки нашей ссоры, прежде чем закрыла дверь.
Сначала я услышал удаляющиеся шаги мисс Джонс по коридору, а потом шмыганье Тесс носом.
Девушка вытерла лицо. На ее щеках были отчетливо видны дорожки от слез.
– Я рассказываю тебе это для того, чтобы ты знал – говорить о своих чувствах это нормально. Возьмем, к примеру, мою ситуацию. Это первый раз, когда я поделилась этим с кем-либо! И знаешь что? Теперь я чувствую себя намного лучше, не ищу сочувствия и не строю из себя жертву. Я просто пытаюсь донести до тебя, что открыться кому-то – это нормально. Почему ты не можешь понять, что я имею в виду?
– Потому что некоторые личные вещи должны оставаться личными. Не обязательно обсуждать каждую ситуацию!
– Не согласна.
Последовала пауза.
Я провел большим пальцем левой руки по костяшкам правой. Я снял бинты, так как те пропитались кровью. Прошло несколько минут, прежде чем Тесс снова заговорила.
– Послушай, я просто пытаюсь помочь. Ценю то, что ты пытаешься вернуть меня домой, но, если мы вместе собираемся начать все сначала, между нами должно быть доверие, – пояснила она. – Но, наверное, лучше лечь спать, чтобы подготовиться к утренним событиям. Спокойной Ночи.
Как бы мне ни хотелось окончания этого разговора, нельзя было оставлять все на такой ноте. Казалось, Тесс хотела отказаться от моего предложения, и я безумно боялся, что она отстранится или передумает, если я не поделюсь с ней какой-нибудь информацией о себе.
Я сделал глубокий вдох.
– Я расскажу, что случилось с моей матерью.
– Правда? – она не верила, что я заговорил.
– Да.
– Хорошо. Я слушаю.
По какой-то непонятной мне причине она реально переживала, ей на самом деле было не все равно, что случилось с моей мамой. Никто никогда не заботился обо мне, кроме Кевина и теперь вот Тесс. Это было явно написано на ее лице и понятно по голосу.
От этой мысли я ощутил резкую боль в груди, будто ребра сдавили сердце и не давали делиться личным. Я чувствовал необходимость защитить себя и сохранить свои секреты. Такое ощущение, словно мое тело сдавалось, и все сжималось внутри. Тесс не собиралась оставлять эту тему. Кто знает, расскажи я ей кусочек информации, может, она на какое-то время перестанет спрашивать о моем прошлом. И тогда я смогу вернуться к тому холодному, отстраненному, бесстрастному мужчине, каким был неделю назад, прежде чем спас девятнадцатилетнюю англичанку от русских головорезов.
Я надавил пальцем на костяшку настолько сильно, что кисть пронзило болью. Мне не нравилась идея смотреть на Тесс во время признаний, поэтому я уставился на стену. Говорят, глаза – окна человеческой души, а я еще не был готов раскрыть все свои карты перед девушкой.
Я говорил быстро, желая поскорее покончить с этим и надеясь, что Тесс не станет меня перебивать.
– Мама умерла, когда рожала Кевина.
Тесс ахнула.
– Мне так жаль! – она явно не ожидала такого исхода.
– Это было очень давно, – произнес я. – Тут не о чем сожалеть. Моя мать умерла. Мой младший брат мертв. Миссис Макгриви мертва…
– Кто такая миссис Макгриви?
Я лишь покачал головой. Мне не хотелось раскрывать больше, чем нужно, и я продолжил:
– Мама и младший брат были единственными людьми, которые имели для меня значение, особенно Кевин. Единственный положительный момент в их смерти – им больше не пришлось терпеть отца-алкаша. Но теперь все мертвы, и больше говорить не о чем. Теперь мы ляжем спать?
