Я сажусь на бруклинский поезд, идущий в противоположном от дома направлении. Мне нужно больше времени. Все тело гудит. На станции «Деланси» отправляю сообщение Калебу. Я хочу, чтобы мое имя было единственным, что он увидит, когда приземлится. «Уже соскучилась», – печатаю в 10:37.
На станции «Восточный Бродвей» я пролистываю наши сообщения за вчера, позавчера, предыдущую неделю. Было только несколько вечеров, когда он пропадал. Когда ему требовалось несколько часов на ответ.
Возможно, это ошибка – вдруг у Розмари есть два знакомых по имени Калеб. Маловероятно, но насколько ироничным, насколько совершенно безумным было бы такое совпадение? Еще один сюжетный поворот для книги.
«Жду не дождусь нашей встречи в Уэльсе!» – печатаю в 10:45, сойдя на станции «Йорк-стрит».
Пока я жду на платформе манхэттенский поезд, идущий в обратном направлении, достаю из сумки блокнот, но ручки у меня с собой нет, так что я набираю текст в приложении «Заметки» на айфоне: «Я напугана, взволнована, мне почти смешно. Я строила эту историю по кусочкам в течение нескольких недель. Дразня, играя. Я создала иную версию Розмари – или, может быть, она создала другую версию меня?»
Тринадцать минут до прибытия поезда. Открываю «Бэнкроллд», нахожу там Розмари, жму на «оплатить» и ввожу трехзначную сумму, которую я ей должна. Затем захожу в ее публичный профиль. Меня бесконечно восхищает, когда люди старательно охраняют свои селфи или снимки заката в закрытом аккаунте «Инстаграма» и при этом позволяют армии незнакомцев проникать в свои финансовые операции.
В поисках зацепок я отмотала назад, на июль. Именно тогда мы с Калебом, после двух месяцев знакомства,
Я и не знала, что у него есть счет. Мы никогда не возвращали деньги друг другу – либо делим счет на месте, либо чередуем. Это никогда не вызывало проблем.
Это моя единственная ощутимая улика, но я еще не знаю, что она означает. Когда Калеб рассказал мне о письме Розмари в октябре, он клялся, что они не общались почти год, – но зачем, если он честен не до конца, вообще упоминать о ней?
Мой пульс учащается, но я решаю, что не позволю эмодзи суши разрушить мои отношения – пока нет. Сначала я должна провести дополнительное расследование. Возможно, Калеб и Розмари договорились встретиться до того, как я официально стала его девушкой, и он сказал ей за суши, что его интересует другая. Калеб – добряк, может, он хотел сообщить ей это лично. А если так, то он, вероятно, посчитал разумным раскрыть достаточно информации, чтобы держать меня в курсе, не вызывая при этом лишних подозрений.
Но тогда почему она снова написала ему в октябре? Умоляла вернуться? И разве Розмари не упомянула бы в наших разговорах тот прискорбный факт, что бывший парень, по которому она так явно сохнет, встречается теперь с кем-то другим?
Когда поезд наконец прибывает, я сажусь рядом с пожилой женщиной, разгадывающей судоку. Вот это уверенность.
– Извините, – я отчетливо чувствую привкус вина, – не найдется ли у вас запасной ручки? Буквально на пару минут.
Она подозрительно косится на меня.
– Я выхожу на «Западной четвертой».
– Я тоже. Я верну раньше.
Вздохнув, она роется в своей сумочке.
Наконец ручка касается бумаги.
– Что вы пишете? – интересуется женщина.
Мои неистовые каракули, должно быть, привлекли ее внимание, как я и задумывала. Я поднимаю голову.
– Роман.
– Ого, – удивляется она. – Молодец.
Когда мы подъезжаем к «Западной четвертой», колеса поезда визжат, пол грохочет под ногами, и женщина просит вернуть ей ручку. Она очень вежлива и желает мне удачи в жизни.
23 декабря я встречаюсь с Даниэль в джаз-клубе в Вест-Виллидж. Проводить вместе канун Рождества с недавних пор стало нашей (священной) традицией.
Но когда я вхожу, мой взгляд тут же устремляется на человека за барабанной установкой. Старые привычки, как говорится, умирают с трудом. Это, конечно, не Адам, но по моим предплечьям все равно пробегают мурашки.
– Суть в том, – шепчет Даниэль, следя за моим взглядом, – чтобы перебороть свои негативные воспоминания. Я не позволю этому ублюдку навсегда испортить для тебя джаз.
– О, он бы не смог. Это не в его власти. Калеб тоже любит джаз. Так что преодоление уже началось.
Играет квартет – саксофон, фортепиано, контрабас, ударные. Музыка поднимает и уносит меня куда-то. На саксофонном соло я закрываю глаза.
Когда группа делает перерыв, Даниэль говорит, что прошла в следующий раунд отбора для шекспировской пьесы.
– Обалдеть, Даниэль! Что за театр?
