– Ирония в том, что нам с ней было бы о чем поговорить. Я умираю от желания спросить ее, каким был Калеб, когда они встречались. Делал ли он что-то милое, но одновременно бесячее? Я бы хотела, чтобы мы могли сравнить записи и вроде как вместе закатить глаза с улыбкой. Понимаешь?
– То есть ты хочешь, чтобы она заменила меня в качестве лучшей подруги? Ни за что. Я буду бороться.
– Спокойно, никто никогда не заменит тебя, – успокаиваю я, потому что это правда и она ее заслуживает.
– Ладно, хорошо. Может, хватит за ней следить?
– Знаешь, мне очень не нравится слово «следить», это всего лишь предварительное исследование для проработки персонажа, для которого она служит частичным прообразом.
– Тогда «
– Вообще-то я предпочитаю термин «полевые заметки». – Я подражаю тону Даниэль, надеясь убедить ее, что это безобидные глупости, но, несмотря на эти доблестные усилия, мое тело знает лучше – я все еще лгу своей лучшей подруге, и, хотя у меня не было менструации семь лет, мой живот сводит судорогой. Я боюсь, что однажды меня (и справедливо) обвинят в эгоцентризме; мне жаль, но я не могу остановиться. Однако я смогу снова стать хорошим другом, и скоро, когда получу все, что мне нужно.
– И Калеб не возражает?
Делаю еще один глубокий вдох в надежде, что спазмы прекратятся.
– Ну, он не в курсе масштабов.
Она хмурится:
– Не понимаю. Как ты можешь встречаться с кем-то и молчать о таком? Ведь писательство – это твое основное занятие, это то, кто ты есть! Я бы не стала встречаться с кем-то, кто «не понимает» меня, кому не интересна я как актриса. Это было бы нечестно по отношению к нему и ко мне.
Я была готова защищаться от совершенно других нападок – и поэтому ее справедливое негодование от моего имени, а не от имени Калеба застает меня врасплох. Почему я выбрала отношения, в которых мне приходится прятаться? Почему я решила, что это все, чего я заслуживаю, и все, чего заслуживает Калеб?
– Однажды я все ему расскажу. – И думаю про себя: «
Контрабасист щиплет струны, пианист ставит тонкую ногу на педали, а Даниэль в шутку грозит мне пальцем. Затем в дело вступает барабанщик, задавая новый ритм.
Несмотря на преимущественно еврейские корни и непоколебимый агностицизм, мы с Ноа навещаем бабушку, единственную протестантку в нашей семье, в канун Рождества. Это ее любимый праздник, а она – мой любимый человек, так что все просто. Мы празднуем.
В доме престарелых мы с Ноа проходим мимо группы пожилых людей, собравшихся вокруг рояля в гостиной. Позади них возвышается массивная украшенная елка, кое-где расставлены меноры[31]. С некоторым удивлением понимаю, что бабушка где-то среди этой толпы. А она ненавидит групповые мероприятия. (
Мы задерживаемся на пороге, когда пианист начинает играть «Белое Рождество».
Их голоса звучат гипнотически. Я закрываю глаза.
– Мой внук! – слышу бабушкин голос между куплетами. Пианист задерживается на одной ноте. – Он певец! Ноа, присоединяйся к нам.
Озадаченный, но невозражающий, Ноа помогает хору исполнить песню «Веселого тебе Рождества», которую даже я знаю наизусть.
Звучат бурные и быстрые аплодисменты. Бабушка обеими руками подхватывает ходунки и уводит нас прочь, когда хор начинает «Тихую ночь».
– Я так рада, что вы оба здесь, – говорит она, когда мы, приноровившись к ее шаркающим шагам, заходим в лифт и спускаемся в другой коридор.
– В нашем маленьком хоре все оглохли, поэтому нам трудно попадать в ноты. Я уже пожалела, что включила слуховой аппарат, пока ты не спас нас, Ноа, своим чудесным тембром. – На ее лице расплывается знакомая ухмылка, предшествующая остроте. – Я предлагала исполнить «Бабушку сбил олень Санты», но мою идею почему-то не поддержали.
Мы оба громко смеемся, что доставляет ей удовольствие.
– О, у меня есть шампанское! – объявляет она, когда мы входим в ее комнату. – И несколько пирожных из столовой. Присаживайтесь.
На крошечном столике в углу, под окном, тарелка с булочками с корицей и шоколадными круассанами, три фужера и бутылка «Вдовы Клико». Эта экспозиция появляется, когда мы с Ноа приходим вместе даже в непраздничные дни, и мне становится грустно, но я стараюсь не зацикливаться на этом. Мне хочется, чтобы наше присутствие не было настолько примечательным или редким, чтобы его праздновать. Я подумываю о том, чтобы отказаться от кофейного торта из принципа и заявить, что буду приходить каждую неделю просто так.
– Я с удовольствием выпью шампанского, бабуля, спасибо большое.
– Шоколадные круассаны, мои любимые, – поддерживает Ноа.
Мы говорим все громче и громче, пока не убеждаемся, что нас хорошо слышно.
– Ешьте столько, сколько хотите. Выпечка входит в годовой тариф этого прекрасного заведения. – В ее голосе бурлит сарказм, когда она наливает шампанское в наши фужеры, а затем поднимает свой собственный.
