– Тост за моих талантливых, замечательных внуков.
Мои щеки начинают гореть. Переглянувшись, мы с Ноа чокаемся.
– Ну, рассказывайте, – просит бабушка, когда мы садимся в кресла.
Ноа доедает круассан, достает из рюкзака свою копию сценария «Призраков среди нас» и начинает читать сцену вслух.
– Левое ухо слышит лучше, – поясняет бабушка. – Этот новый слуховой аппарат, якобы самый хороший в мире, но все время барахлит, зараза.
Мы с Ноа меняемся местами, чтобы она могла его расслышать.
– Эта сцена происходит в джакузи, и мой герой влюблен в девушку по имени Белла, но она страдает из-за Тайлера, который только что разбился на мотоцикле.
– Какая трагедия, – усмехается бабушка. – Кто сочиняет такое?
Рот Ноа подергивается. Он предпочитает быть главным шутником.
– Никто и не говорил, что это высокое искусство.
– Ноа, дорогой, я просто дразнила тебя. Звучит очень интересно. Я всюду вижу рекламу, надеюсь, шоу будет иметь огромный успех. – На кончиках ее пальцев блестит коричная глазурь. – Мне просто интересно, насколько эта роль будет для тебя вызовом.
– Любая роль для меня вызов. – Он криво улыбается. – Даже та, где у меня есть реплики вроде: «Мы отличная команда» или «У меня плохое предчувствие».
Фыркнув, я давлюсь шампанским.
– Моя любимая фраза, – подхватывает бабушка, – это «Не смей умирать у меня на руках». Наоми, может, тебе пора бросить прозу и заняться сценариями?
– Я пытаюсь проложить свой собственный путь, бабуля, – цежу сквозь зубы. – Ничего не получится, если я пойду по твоим стопам.
– Когда ты дашь мне прочитать первую главу?
Ноа смотрит на меня с внезапным интересом.
– У тебя готова первая глава? Какой сюжет?
Я смотрю на бабушку, мечтая, чтобы она меня не выдала. Хватит с меня откровений.
– Сюжета как такового пока нет, меня ведут персонажи. Я даже не знаю, о чем это будет. Но точно знаю, что рассказчица хранит большой секрет.
– Ты должна списать одного из персонажей с меня, – предлагает Ноа. – Тогда в случае экранизации я сыграю эту роль, и мы заработаем триллион долларов.
– Заметано, – протягиваю руку, и он ее пожимает.
– Вам двоим стоит поработать над чем-нибудь вместе, – говорит бабушка. – Как насчет пьесы? Никто в нашей семье не писал пьес, Наоми, так что ты точно будешь первопроходцем. А Ноа, конечно, мог бы посмотреть на все совсем с другого ракурса.
– Возможно. – Я замечаю крошки и пятна на воротнике ее рубашки. Пытаюсь тихо и незаметно смахнуть их, но бабушка отказывается мне подыгрывать.
– Мы регрессируем, видишь? – Она поправляет воротник. – В младенчество. Это отвратительно. Я больше не живу. Теперь я существую.
Молча сижу, не зная, как реагировать, заставляя себя не отшатнуться – не в этот раз, не от этого человека, который любит меня больше всех, – но я хотела бы, чтобы она не говорила этого. Хотела бы, чтобы мы могли продолжать питать себя несбыточными надеждами.
– Мне жаль. – Что еще я могу сказать или сделать? Я пытаюсь мыслить рационально. – Но ты все еще можешь писать! А это ведь тоже своего рода жизнь, не так ли? Ты можешь отправиться в далекие края, стать кем-то другим. Прожить совершенно другую жизнь внутри своего творчества.
Может быть, когда-нибудь я последую собственному совету писать не о себе, перестать красть сцены из жизни. Я отражаю свой собственный опыт, порой даже до того, как его проживу, но, может быть, в следующий раз мне следует посмотреть на мир глазами мужчины, животного или, чем черт не шутит, самой Розмари.
– Я больше не могу писать, – вздыхает бабушка. – Ты мои руки видела?
Я впервые по-настоящему вглядываюсь в них. Раздутые, выпуклые и бесформенные, как будто кто-то прикрепил насос к внутренней стороне ее большого пальца и дул, дул, дул.
– Я не могу держать ручку. – Она жестом указывает на пульт. – Да я едва могу переключить канал.
– А если наговаривать? – спрашивает идеалист Ноа. – У тебя так много историй, которые нужно рассказать. Мы можем их записать. Правда, Наоми?
– Это очень мило с вашей стороны. Но мне больше нечего рассказывать. Пришло время послушать ваши истории. – Бабушка переводит взгляд на меня. – Как Калеб?
Я позволяю ей сменить тему. Разговор становился слишком обреченным, слишком обескураживающим.
– Он счастлив быть дома. В Уэльсе он отдыхает. Думаю, жизнь здесь его иногда перегружает. О! И я не уверена, что папа уже говорил тебе, но я поеду к Калебу на Новый год и буду жить в доме его матушки.
– Его
С притворным недовольством показываю ему средний палец за спиной бабушки.
– Твой отец не упоминал об этом. Видимо, все решилось в последний момент.
– Так по-богемному, – говорит Ноа с серьезным лицом.
– Экзотический парень в экзотической стране, – подхватывает бабушка.
– Что может быть менее экзотичным, чем Уэльс, – фыркает Ноа. – Нормальные люди ездят на Майорку или в Марокко.
– Уэльс недостаточно хорош для тебя? Ну-ка, выключи белого привилегированного мальчика.
Ноа смеется.
– Ладно, ладно, сдаюсь.
– Знакомство с семьей – это большой шаг, – продолжает бабушка, пристально глядя на меня.
