Одержимость романами полностью

– Да, это так, но, если все пройдет ужасно, по крайней мере, мне будет о чем писать.

– Издержки профессии. – Улыбаясь, бабушка похлопывает меня по руке. – Спорю на что угодно, Калеб понятия не имеет, как работает твой мозг.

Не понимая, что она хочет этим сказать, я залпом допиваю шампанское и ухожу в ванную. Здесь я замечаю все приспособления, необходимые бабушке для выполнения основных телесных нужд – нескользящие коврики, стопки подгузников для взрослых, стальные поручни, прикрепленные к каждой стене, и, конечно же, аварийный шнур в душе, – и мною овладевает острый приступ меланхолии. Пахнет антисептиком и мочой. Приседаю на корточки, с дрожащими от усилия бедрами, над поднятой сидушкой унитаза.

Больно находиться внутри, но еще больнее осматриваться снаружи.

Позже, по дороге на парковку, некоторые из прогуливающихся постояльцев улыбаются и машут нам с Ноа из своих колясок, когда мы проходим мимо. Другие, кажется, вообще ни на что не реагируют.

– Как думаешь, сколько человек здесь живет? Четыреста? Больше? – Ноа жестом указывает на группу старушек в инвалидных креслах, сгрудившихся вокруг стола, на котором разложены кусочки головоломки. Все молчат, но их пальцы заняты делом. – Интересно, скольких из них навещают внуки. Я не видел здесь никого нашего возраста.

– Кто его знает. Мысли об этом угнетают меня.

– Представляешь, если бы существовало негласное соревнование, кто из дедушек или бабушек популярнее всего среди посетителей?

– Я не думаю, что слово популярный здесь уместно, – смеюсь я и тут же чувствую себя виноватой за этот смех. Сколько блестящих врачей, юристов, художников, ученых живут здесь, отойдя от дел, превратившись именно в это – предмет небрежных насмешек миллениалов?

Перед Новым годом родители везут меня в аэропорт. Мама долго обнимает меня на тротуаре. Отец, которого прогоняют сотрудники дорожной службы, кричит: «Линда, нам пора ехать. Сейчас же!»

Не дожидаясь, пока машина отъедет, я поворачиваюсь спиной и прохожу сначала через вращающиеся двери, затем через досмотр и, наконец, поднимаюсь в воздух.

Весь полет я пишу. С тех пор как Калеб подарил мне записную книжку, я стала в основном писать от руки. Вычеркиваю фразы, которые мне не нравятся, и двигаюсь дальше. Это так приятно – не нажимать клавишу «удалить».

Пока я пишу, то представляю, как люди наблюдают за мной сзади. Ручка порхает, я почти не останавливаюсь. Незнакомцы, как та пожилая женщина с судоку в метро, делают очевидные выводы – она, наверное, писательница.

Длинная очередь на паспортном контроле в Хитроу еле движется. Поезда в Кардифф отправляются где-то раз в час, но, похоже, следующий я пропущу. Если б мы с Калебом летели вместе из Нью-Йорка, мы бы сразу оказались в разных очередях. «Добро пожаловать домой» – для него, стандартные вопросы – «Какова цель вашего визита? Сколько вы планируете пробыть здесь?» – для меня.

Наконец-то приходит мой черед, и я протягиваю паспорт.

– Пять дней, – говорю женщине в форме за стойкой из плексигласа, пытаясь казаться невозмутимой и собранной, а не торжествующей. – Приехала к своему парню.

Я состою в клубе межнациональных и межкультурных трансатлантических романов, глуповато добавляю про себя.

В середине трехчасовой поездки в поезде мой желудок сжимается и разжимается так сильно, что меня может стошнить. Прежде чем отправиться на поиски туалета, прошу женщину средних лет, сидящую напротив, присмотреть за моими вещами. «Конечно, лапонька», – соглашается она, явно удивленная моим американским акцентом: видимо, потому что туристический Лондон остался позади. Мне хочется сказать ей, что я не турист, приехала на родину своего парня, а значит, у меня есть законная причина находиться в этом поезде, который пересекает прославленную живописную сельскую местность, но моя пищеварительная система требует внимания. Провожу восемь минут – целая вечность – на крошечном унитазе в вонючем туалете, пока все внутри не утихает. На обратном пути я протискиваюсь мимо довольно длинной очереди недовольных пассажиров, которым не терпится попасть в туалет.

Сойдя с поезда, я выкатываю чемодан на платформу, выхожу из здания вокзала и, подняв взгляд, замечаю Калеба рядом с серым седаном. Знакомое лицо в чужом месте. Вот он: мужчина, ради встречи с которым я пролетела тысячи миль. Калеб вглядывается в каждого выходящего – кто-то тащит чемодан, кто-то сгорбился под весом рюкзака – в поисках меня. Мне нравится смотреть, как он ждет. Сейчас мы находимся по разные стороны одного и того же предвкушения.

Я могу решить, что все будет хорошо, решить быть счастливой. Никаких больше мыслей о его имени на экране телефона Розмари. Быть может, тысячи слов, которые я только что написала – где Калеб признается в любви Розмари до гроба, – можно заменить, переписать. Быть может, я все не так поняла.