Через две недели «героя» Украины выписали из госпиталя. О нем уже давно забыли. Не было никаких репортеров, не было бывших друзей-националистов, не было никого, кроме утирающих слезы родителей и старенького отцовского жигуленка. Михаил сидел на заднем сиденье и, прислонив голову к ледяному стеклу, делал вид, что дремлет.
– А кому я еще нужен на этом свете? – спросил он сам себя. – Только этой забитой жизненными проблемами, драгоценной, единственной женщине в стареньком поношенном пальтишке посреди лютой зимы. И бате, покрытому морщинами, битому жизнью советскому мужику, человеку с большой буквы, зашивающему чуть не каждый вечер дырявые носки. Если проклятый Рыжик вздумает рассказать им хоть малую толику моих служебных «подвигов», то это сведет их обоих в могилу сразу же после первых слов. А что? За ним станется, на то он и Рыжик. Откуда знать, что он еще придумал в своей мести?
– Бать, останови у какой-нибудь кафешки, водки хочу, – неожиданно попросил бывший снайпер.
Они проехали около двадцати километров и остановились в придорожном кафе, расположенном в добротном деревянном срубе. Михаил заказал борщ и пельмени. Он был молчалив и задумчиво смотрел в окно, а когда принесли спиртное, быстрым резким движением распечатал бутылку и, не обращая внимания на родителей, налил себе полную рюмку. Он бережно взял ее в руки и несколько секунд придирчиво рассматривал запотевшее стекло. Потом перелил содержимое в стакан для сока и дополнил до половины.
– За вас, родные! – стараясь не смотреть удивленным родителям в глаза, освобожденный пленник опустошил стакан.
Спиртное горячей волной обожгло пищевод и желудок и продолжило раскатываться по организму, пока не добралось до уставшего мозга. Михаил занюхал рукавом и сразу почувствовал, что охмелел. Стало легче. Боль, переполнявшая его душу, начала отступать. Он смотрел на родителей и понимал, что он их предал. Своими недавними поступками на службе в националистическом формировании он предал все чистое и доброе, чему учили его эти два человека.
Прав Рыжик, тысячу раз прав! Нет за мной правды, потому что я воевал не на той стороне и делал то, что не должен делать нормальный человек. Я воевал не за тех, только потому что меня зовут Михаилом Петренко, точно так же, как того солдата, освобождающего Аушвиц. Так же, как того человека, получившего в свое сердце ржавый гвоздь, но не предавшего людей и свою собственную совесть и честь. Вот кто герой! И какая сволочь я?! Ты прости меня, деда! И ты прости меня, мама! И батя, ну пожалуйста, вы только попробуйте меня простить! Как же хорошо, что они просто не знают, кто я такой!
– Батя, а почему ты не рассказал, что бабушка полька? – внезапно спросил он у отца.
– А ты чего это на русский язык перешел, Михайло? – удивился мужчина.
– Я не Михайло, батя! – ответил сын, подливая себе водки.
– А кто же ты? – испугался отец.
– Я Михаил! Я Петренко Михаил! Так лучше! – сын снова выпил водки. – А русский язык? Хочется или привык, и он не так противен! Так что насчет бабушки?
– Как ты узнал? – чуть подумав, спросил мужчина. – Не знаю! Не модно это у нас после распада СССР, лучше быть чистокровным украинцем.
– А что деда жестоко убили националисты, и ты назвал меня в честь него?
Отец удивился еще сильней и попросил объяснений. Михаил рассказал все, что узнал о своей семье от Рыжика. Он понял, что все это правда, и отец сам не знает некоторых подробностей. Петренко не стал рассказывать о своей роли во всей этой истории, потому что в очередной раз убедился, как чудовищна была его жизнь со снайперской винтовкой в руках.
Михаил допил всю водку и нетвердой походкой еле дошел к машине. Он упал на заднее сиденье и сразу же захрапел. Во сне сын часто кричал, сильно пугая взволнованных родителей. А потом бывший пленник на несколько месяцев ушел в запой. Видимо, трезвый рассудок занимался жестоким самобичеванием, и парень предпочитал не выходить из алкогольного омута, в котором чувствовал некоторое успокоение.
Он пил большими дозами, которые обычного человека должны были свести в могилу, и как следствие, однажды бывший снайпер очнулся в реанимации. Зачем его откачали, Михаил не понимал. Сутки напролет он молча лежал, уставившись в одну точку на потолке, а через несколько дней попросил священника. О чем они разговаривали, никто так и не узнал, но после выписки Михаил пить больше не стал. Несколько дней он бесцельно бродил по улицам, а потом пропал.
В оставленной записке он просил у всех прощенья и убеждал, что у него все хорошо, но хочется немного одиночества. Он обещал позвонить, после того как переосмыслит некоторые вещи. Родные пробовали искать сына, обращались в СБУ и МВД, к руководству батальона «Азов» и даже в ДНР. Его подавали в розыск, но все поисковые мероприятия были обречены на провал, потому что искали не там.