Он был единственным ребенком в семье, ни братьев, ни сестер, наследником семейного бизнеса и «Черного вяза». Впрочем, он не чувствовал себя одиноким. Здесь находился его дворец, крепость, корабль, на котором во всех играх он становился капитаном. В комнате наверху башни он курил украденные сигареты и смотрел на деревья, прятал сокровища под расшатанным подоконником – сперва комиксы и кусочки ирисок, после виски, сигареты и номера журнала «Холостяк». Воспоминания мелькали перед внутренним взором, быстро сменяя друг друга: старик отец плакал, подписывая документы о закрытии фабрики; он тащил по темному коридору Джинни Бьянки, тяжело дышал ей в ухо и извергал семя прямо в руку; одетый в черный костюм, скорбел после кончины матери; в том же черном костюме хоронил отца; купил жене темно-бордовый «Мерседес» и, остановив машину на подъездной дорожке, занялся с ней любовью на заднем сиденье.
– Давай поедем в Калифорнию, – прошептала она. – Прямо сегодня.
– Конечно, – машинально отозвался он, хотя вовсе никуда не собирался; «Черный вяз» нуждался в нем, как и всегда.
Он наблюдал за ней, стоя на пороге комнаты. Поджав под себя ноги, она слушала музыку – он такую не понимал и на дух не переносил – и пила водку из большого стакана, а заметив его, на нетвердых ногах подошла к проигрывателю и прибавила громкость.
– Алкоголь убьет тебя, – предупредил он. – Печень уже пошаливает.
В ответ она лишь снова прибавила звук.
В конце концов его слова сбылись. Пришлось покупать очередной черный костюм. Впрочем, он не винил ее за неспособность вовремя остановиться. Нельзя отказаться от того, что любишь, в чем нуждаешься.
Он держал на руках ребенка, сына… нет, внука. Ему давался второй шанс все сделать правильно, закалить характер мальчика, вырастить из него истинного Арлингтона, сильного, способного, ничуть не похожего на слабовольного придурка-сына, которого преследуют неудачи. Какой позор! Не будь внешне Дэниел точной копией Арлингтонов, он бы заподозрил, что жена спелась с каким-нибудь бесхребетным художником, с которым коротала вечера. И все же он чувствовал, будто смотрит в кривое зеркало и видит в нем себя, лишенного всякого внутреннего стержня. Нет, он не допустит тех же ошибок с Дэнни.
Дом теперь сильно изменился, погрузился в темноту и тишину. Лишь Бернадетт что-то напевала на кухне да бегал по коридорам Дэнни, как и он сам когда-то. Он не ожидал, что состарится, и на самом деле не очень понимал, что такое старость, однако тело постепенно бунтовало, а давящее чувство одиночества словно бы только и ждало, когда движения замедлятся, чтобы его поймать. Прежде он был сильным и бесстрашным, и когда Дэниел с женой отменили очередной визит, лишь бросил: «Хорошо», хотя в голосе больше не слышалось былой уверенности.
Когда подкралась смерть? Как узнала, где его искать? Глупый вопрос. Он ведь много лет жил в этом мавзолее.
– Убей меня, Дэнни. Ради меня.
Дэнни плакал, и на мгновение он увидел мальчика в истинном свете. Рядом с ним сидел не идеальный Арлингтон, а просто ребенок, затерявшийся среди комнат «Черного вяза», бесконечно заботящийся о нуждах старика. Нужно велеть ему бежать и не оглядываться назад, освободиться от этого места и его губительного наследия. Но вместо этого, собрав последние крохи сил, он схватил мальчика за запястье.
– Они заберут дом, Дэнни. Все заберут. Будут хранить мне жизнь и высасывать отсюда все до последней капли, отговариваясь заботой обо мне. Лишь ты можешь их остановить. Поступи как рыцарь, просто вколи мне морфий. Видишь, этот шприц чем-то похож на копье. А теперь ступай, – закончил он, глядя на рыдающего мальчугана. – Им незачем знать, что ты был здесь.
Он сожалел только об одном – что умрет в одиночестве.
Однако даже смерть не смогла удержать его вдали от «Черного вяза». Больше не чувствуя боли, он снова оказался здесь, дома, бродил вверх и вниз по лестнице, переходил из комнаты в комнату, постоянно ощущал, будто что-то забыл, но был не в силах вспомнить. Он наблюдал, как Дэнни ест на кухне какие-то объедки и спит в холодной кровати под грудой старых курток. Зачем он проклял мальчика, обязав служить этому месту? Впрочем, Дэнни вырос бойцом, стойким и неунывающим Арлингтоном. Ему хотелось как-то подбодрить, утешить внука. Он желал вернуть все назад.
Стоя в кухне, Дэнни готовил некий омерзительный отвар. Он чувствовал отчаяние и боль внука, застывшего над кипящей кастрюлей и бормочущего себе под нос: «Покажи хоть что-нибудь». Достав изысканный бокал для вина, Дэнни чуть помедлил, а потом плеснул в него странного красного варева, выключил старую голландскую печь Бернадетт и куда-то убежал по коридору.
Старик чувствовал притаившуюся в кастрюле смерть, надвигающуюся катастрофу. «
