Мне все еще больно. Больно, потому что утром равнодушный голос медсестры сообщил мне о том, что состояние больного не изменилось. Сейчас мне предстоит заехать в студию, немного поработать. Не представляю, как мне это сделать, мои мысли рядом с Адамом, о нем. Но надо. Он рассердится, узнав, что я безбожно забиваю на работу и провожу время возле дверей реанимации с надеждой на хорошие новости. Будет ругаться. Пусть, пусть ругается, шипит, кричит, метает в меня молнии в своих красивых глазах, только бы пришел в себя. Пришел бы в себя…
Звонок в дверь заставляет удивленно обернуться. Я никого не жду. Иду в прихожую, открываю и поджимаю губы.
— Я могу войти?
— Только недолго, я ухожу, — отворачиваюсь от папы. Я на него сержусь. Я очень на него зла, не знаю, когда гнев уляжется; когда смогу с ним нормально разговаривать, но сейчас мне не хочется его видеть. Я почти на сто процентов уверена, что в сегодняшнем состоянии Адама виноват он. Есть повод, причины, есть возможность нанять ужасных людей, которые за деньги могут покалечить или убить. Вздрагиваю. Спасибо ему за то, что оставил Адама в живых.
— Ты в больницу?
— Нет. Я в студию, потом уже в больницу, — встаю спиной к окну, скрещиваю на груди руки и смотрю на дорогого мне человека с осуждением. Вот еще одна боль — боль от предательства.
— Это не я, если ты думаешь, что имею какое-то отношение к произошедшему.
— А разве нет?
— Я, конечно, не в восторге от Адама, — делает паузу, я склоняю голову, оценив его шаг. Впервые называет Адама по имени. — Но мне никогда не придет в голову вредить ему физически.
— Тогда кто?
— У него полно врагов, недоброжелателей. Тайсум все же не овечка с белой шерсткой, он волк, опасный хищник.
— Во всяком случае я надеюсь, что найдут виновника и посадят в тюрьму. А еще лучше, пусть его так же изобьют, как избили Адама! — дрожу от гнева, обхватываю себя руками. Я теперь понимаю, как можно сильно желать смерть обидчику. Меня раздирает это жгучее желание наказать. Наказать, как можно больнее, изощренно, чтобы никогда этого человека не посещала мысль кого-то за деньги уничтожать.
— Ты его так сильно любишь? — папа сокращает между нами расстояние, ласково проводит пальцем по щеке. Я дергаю головой в сторону, вздыхает. — Так сильно, что готова закрыть глаза на то, какой он человек?
— А какой он? Я не знаю, как он относится к другим, ко мне у него самые лучшие чувства! Со мной он улыбается. Со мной он смеется. Ты видел его улыбку хоть раз? Ты слышал его смех хоть раз? — горько усмехаюсь, рассматривая серьезное лицо отца. Он постарел за ночь. Выглядит изможденным и уставшим. Наверное, не только я не спала этой ночью.
— Да, папа, я люблю его, — с вызовом смотрю, — люблю очень сильно. И без него не смогу.
— Сможешь… Я же смог.
— Смог? — тычу пальцем ему в грудь. — А тут ты живой? Тут ты что-то чувствуешь? — опускает глаза, я понимающе улыбаюсь. — Нет. Без нее ты внутри мертв. Так вот и я без него буду мертва. И пусть тот, кто нанял тех людей, горит в аду, никогда не зная покоя.
— Ди, ты еще слишком молода, чтобы понимать, какие игры ведет Тайсум.
— Мне плевать. Я буду рядом с ним.
— Что если он никогда не встанет? — мне не нравится его взгляд и приподнятые брови, как и вопрос. — У него раздроблены ноги, никто не дает никаких гарантий. А теперь на минутку представь, что тебя ждет рядом с ним?
— Он встанет. Это же Адам! — папа качает головой на слова. Я улыбаюсь и смеюсь. — Встанет!
— Диана…
— Он встанет! И я буду рядом с ним, ясно? Мне плевать, что ты думаешь по этому поводу, — обхожу отца, хватаю сумку со стула. — Будешь уходить, захлопни дверь!
— Добрый день, где я могу найти Виктора Антоновича? — на посту на меня смотрят раздраженным взглядом, но подсказывают, где найти врача Адама. Благодарю недовольную медсестру. Бодрым шагом направляюсь к кабинету. Я не сомневалась, что Адама доверят самому лучшему врачу. Эдик подсказал имя, фамилию, я уже в интернете и поспрашивала некоторых знакомых о репутации Виктора Антоновича. Врач от Бога. Моя вера в то, что мы справимся утроилась.
— Можно? — заглядываю в кабинет, постучавшись. — Добрый день, Виктор Антонович. Я по поводу Тайсума Адама Сулимовича.
— Проходите. Вы не первая кто о нем спрашивает.
— Да? — присаживаюсь на офисное кресло возле стола. Сегодня врач выглядит более отдохнувшись, чем ночью. — Надеюсь, что вы всем сообщаете хорошие новости.
— То, что он живой, всех радует, — мужчина иронично улыбается. — Но как невесте, я скажу, что во время операции у него останавливалось сердце, — я холодею внутри, стискиваю пальцы рук, нервно дергаю уголком губ.
— Это плохо?
— Завели моторчик, мужик крепкий, передумал оставлять бренный мир. Наверное, ради вас, — копошится в папках на краю стола, вытаскивает белую, задумчиво ее листает и хранит молчание.
— Может вы скажете, к чему нам готовится? — мне хватает ума не испытывать иллюзий. Папины слова я осмыслила, проанализировала, поняла, что после выписки из больницы наступит очень тяжелый период. Я бы сказала это будет настоящим испытанием для меня и для Адама.
