— Почему? — вскидываю глаза на врача. Мне не смешно, во мне нет потребности кому-то что-то доказывать. Я за эти два дня четко поняла с кем хочу прожить жизнь, разделить все трудности, радости. Мне другого не надо.
— Я люблю его, — мои слова не вызывают у Виктора Антоновича никаких эмоций, потом он все же незаметно улыбается, потянувшись на край стола к папкам.
— Любовь творит чудеса. Даже самый безнадежный случай имеет право на шанс, — у меня сердце падает куда-то вниз. Я не дышу, пытаюсь уложить в своей голове случайно сказанные слова. Они не укладываются, я против этой правды. Нет!
— Все настолько печально? — осторожно спрашиваю. На форумах я читала о том, что иногда прогнозы не оправдываются. Бывают ошибки. Бывает так, где ставят крест, появляется сдвиг.
— На завтра запланирована операция, будем кое-что исправлять, пришивать, ломать.
— Ломать? — эхом повторяю за врачом, смотря на него широко открытыми глазами.
— Кости стали неправильно срастаться.
— А что если оперироваться в Германии или в Израиле? Я выписала несколько клиник, возможно, вы что-то порекомендуете, — достаю из сумки сложенные листы, кладу их перед Виктором Антоновичем. Несколько минут он изучает мою информацию, а я изучаю его лицо, пытаясь по нему понять, что он думает.
— В клинику Денглера я бы попытался попасть, — поднимает на меня глаза. Я киваю.
— Попадет. Я сегодня же позвоню, узнаю всю информацию.
— Мне нравится ваш энтузиазм, вопрос только в том, понравится ли ему, — мне возвращают бумаги. — Адам Сулимович не производит впечатление человека, за которого принимают решения.
— Я думаю, как только все ему разложу, покажу, докажу, он, как бизнесмен, поймет, что я права и ко мне стоит прислушаться.
— Терпения вам.
— Я могу сейчас к нему заглянуть?
— Конечно.
— Спасибо, — облегченно улыбаюсь, встаю со стула. — До свидания, — на душе легко, тревога, терзавшая меня два дня, отпустила. Почти бегом иду в сторону палаты Адама, предвкушая, как он обрадуется моему раннему приходу и новости, которой ему сообщу по поводу клиники.
Берусь за ручку, слышу грохот. С перепуганным сердцем, залетаю в палату, не сразу понимаю, что не так. Адам на кровати, сердито смотрит вниз, до крови прикусив губу. Я опускаю глаза на пол, вижу ноутбук. Видимо хотел его взять с тумбочки, не удержал, тот упал. И злится не из-за разбитой техники, злится на себя, что не может пошевелиться и поднять ноутбук.
С улыбкой подхожу к кровати, Адам вскидывает голову, зло смотрит на меня, улыбка вянет на губах. Чувствую, пытается взять себя в руки, плохо получается, лицо перекашивает гримаса боли, гнева. А еще я успеваю заметить в его глазах какую-то обреченность, смирение, но все это исчезает под натиском гнева.
— Помочь?
— Не надо, — цедит сквозь зубы, сжимает и расжимает кулаки, отворачивается от меня. Невыносимо смотреть на него, физически ощущать его напряжение, его безмолную ярость на себя, на обстоятельства. Его нежелание принимать помощь ранит, но я стараюсь его понять, не обижаться на то, что отказывается от помощи, считая, что это признак слабости.
Осторожно подхожу к ноутбуку, поднимаю его с пола, кладу его на тумбочку. Нужно завтра привезти новый. Присаживаюсь на стул, который стоит возле койки. Адам не хочет, чтобы его видели слабым. Только он не понимает, что для меня он все равно самый сильный, самый лучший.
Мы молчим. Он лежит с закрытыми глазами, только губы кусает. Замечаю как из трещины появляется кровь. Облизывает языком, вновь сильнее прикусывает, сводит брови к переносице. И пожалеть его нельзя, не примет, смеяться тоже как-то не к месту, поэтому опускаю глаза на свои руки.
— Зачем ты пришла? — тихо спрашивает. Я рассматриваю ногти, собираясь с духом. — Ты вроде выбор сделала.
— Я выбрала тебя, — встречаемся глазами, давит взглядом. — Когда ты спрашивал: рядом или по отдельности, — мне не дали возможности ответить.
— Тебя не было два дня, — сухо замечает, сдерживаю улыбку. Скучал, заметил, что не прихожу.
— Я была занята, — бросает на меня ревнивый взгляд, придирчиво рассматривает наряд. Просторное платье с горлом, ничего не видно, ничего не облегает. Пауза между нами затягивается, Адам наблюдает за мной сквозь опущенные ресницы.
— Я была у Виктора Антоновича.
— Зачем?
— По поводу твоего дальнейшего лечения, — вытаскиваю бумаги, протягиваю Адаму, он нехотя берет их, читает. Наверное, на третьем названии больницы вскидывает на меня глаза, прищуривается. Не нравится. Это чувствую, это вижу по потемневшему взгляду.
— Я не просил.
— Ты и не попросишь. Я не собираюсь ждать у моря погоды. Нужно действовать. Завтра тебя прооперируют, думаю через две недели разрешат полететь. Я к тому времени обо всем договорюсь.
— Зачем тебе это все? Это не даст гарантии, что я встану.
— Я люблю тебя, Адам. Возможно результата не будет, но я смогу себе сказать, что сделала все возможное. Может быть потребуется полететь в Америку, может в Израиль, но я буду до последнего бороться за твои ноги!
— Зачем? — я не понимающе смотрю на него. Он не слышал, что я ему сказала? Пропустил мимо ушей? Ничего, повторю еще раз.
