Я заполнила форму, поставив крестик за вечернюю смену. Жирный крест на одесской мечте, как буду культурно, по-киношному пановать за американским мужем. Пережевывая горечь поражения, я, согласно бабулиным наставлениям, старалась отыскать в своем очередном пролете положительные стороны. Работа даст мне возможность передохнуть от Тристана и хоть какой-то собственный доход. Я не позволяла себе возбухать, что городок такой маленький. Не позволяла себе вспоминать, как не смогла найти Эмерсон на карте США, а ведь только последняя адиётка не сообразила бы, что это неспроста, и не разведала бы, что там и почем, прежде чем переезжать незнамо куда. Я пошла в туалетную комнату, переоделась в выданную Скитом коричневую униформу с пятнами от чужого пота и почувствовала, как от моего нового запаха дохнут мои детские мечты. «Встряхнись! – подбодрила я свое отражение в зеркале. – Работа есть работа, а деньги – это деньги. Деньги не пахнут. Зато ты в Америке, как всю дорогу и хотела».
Скит научил меня принимать заказы и нести за раз по пять тарелок.
– Это тяжело. Ты должна быть сильной.
Ха, я сильная, я справлюсь. Раз не смогла сработать головой, придется руками.
А после я отправилась домой и рассказала Тристану свои новости.
* * * * *
Официанткой я себя ощущала совсем неплохо. Мне нравилось терендеть и юморить с клиентами, я освоилась на работе и даже ждала своих смен с нетерпением. Благодаря кафе мне теперь было, куда пойти из дома. Естественно, после первой пробы я больше никогда там не кушала. Никогда. Даже на халяву. Салат из пакета на вкус отдавал формалином. Картошка закупалась уже очищенная и сваренная. Где и кем – лучше не знать. Стейки выдерживались в бадьях с майонезом, чтобы мясо стало мягче. А огромные противни сготовленной лазаньи неделями хранились в холодильнике. Я своими глазами видела, как Скит, уронив масляный гренок на пол, поднял его и положил обратно на тарелку. Такой хавчик лучше в таз, чем в нас.
Повара звали Рэймондом. Он ишачил по две смены, потому что его жена тяжело болела и не имела страховки, чтобы покрыть плату за ее лекарства. Посуду по вечерам отмывал старшеклассник Рокки. Он обожал свой пикап, уроки труда и Памелу Андерсон.
Мне нравилось, как я себя чувствовала в обществе американцев. Они могли ляпнуть что угодно, абсолютно не фильтровали базар. Запросто обсуждали даже самые личные моменты. Как-то раз, когда клиентов было негусто, я разговорилась с еще одной официанткой по имени Пэм. Она носила такую же униформу, что и я, – платье из полиэстера длиной по колено с большим белым отложным воротничком. Пэм сразу выложила, что пережила тяжелый развод (спрашивается вопрос: а разве разводы бывают легкими?) и ей понадобилось сменить обстановку. Выглядела она лет на тридцать, глаза постоянно слезились, а белки были розоватыми. Ее траурный настрой держал меня в напряжении: а ну как разревется.
– Так откуда ты приехала-то, а? Ты так забавно говоришь.
Я не слышала ничего забавного в моем произношении, но коротко ответила, что я из России, потому что здесь никто понятия не имел про Украину. И продолжила переливать сливочно-чесночный соус из белого ведра в пластиковые бутылки. Пэм параллельно наполняла солонки.
– Ну, ты говоришь прям как дикторша из телика.
Я пожала плечами. Тут уж ничего не поделать.
Пэм бросила взгляд на мою окольцованную руку.
– Значит, ты замужем?
Я кивнула.
– А дети есть?
Я покачала головой.
– У меня двое, – поделилась Пэм. – Как-то сами собой получились. Не знаю, о чем я только думала. Мне бы стоило подождать, вот как ты.
Неужели она действительно высказала сожаление, что имеет детей?
– А долго вы женаты? – спросила она.
– Девять месяцев.
– Вроде твой-то частенько сюда заходит.
– Угу, – бросила я, отрабатывая новое подхваченное словечко, которое здешние то и дело пускали в ход. Целую неделю по вечерам на работе я была свободна как ветер. Потом Тристан забрел посмотреть, как тут дела. Заказал кока-колу, получил от меня стакан и сидел над ним час напролет, водя за мной взглядом. На следующий вечер он обратно пришел, и опять, и снова заседал здесь у меня над душой, бычась на каждого, кто со мной заговаривал. В такие минуты я его просто ненавидела.
– Думаешь, он и сегодня явится? – спросила Пэм и принялась насыпать перец в перечницы.
Изнутри рвалось «Боже, надеюсь, что нет!», но я смолчала.
Пэм слегка толкнула меня локтем и подмигнула:
– А в постели-то с ним как?
Таки да, мне хотелось быть такой же легкой в общении, как настоящие американцы. Хотелось бросаться фразочками типа «ты ни хрена не въезжаешь» или «да она фигачит как газованная». Дальше-больше, мне хотелось быть откровенной и прямолинейной, как американцы. Хотелось поделиться с Пэм, которой до меня кисло в чубчик, всем тем, что я скрывала и от Джейн, и от самой себя. Я глубоко вдохнула и, набравшись храбрости, выдохнула:
– Отстой. Полный отстой.
* * * * *
