– С чего же начать, заинька? Мы с соседом Изей поступили на фабрику в один и тот же день. И работали рядом, единственные евреи на всю фабрику. Изя влюбился в девушку по имени Инна. Его родители не были шибко счастливы за такой выбор сына, но дело-то было сразу после войны. В каждой семье оплакивали потери, все голодали, все нуждались. И родители Изи позволили ему жениться на его украинке. В те дни свадьбы гуляли скромно – семьи не могли себе позволить накрыть стол для оравы гостей. Изя расписался в субботу и уже во вторник вернулся на работу. Но вернулся совсем другим человеком, потому что, сменяв паспорт, назвался Игорем и взял фамилию жены. И не только лишь он так делал. Глядя на него, я и узнала про возможность поменяться вместе с документами. Мы с тем Изей всю жизнь проработали вместе. Он тоже расстроился, когда мою умницу-дочку не взяли в университет только через то, что она еврейка. А потом я стала хвалиться, какая уже ты у меня умная, тут-то он и предложил мне подправить документы, чтобы хоть у тебя появился шанец получить достойное образование. Двоюродная сестра его жены, та самая, которая самому Изе документы выправила, уходила на пенсию через неделю и готова была для меня постараться за тысячу рублей, а Изя предложил внести половину от той суммы. У меня даже времени на подумать не оставалось. Ты тогда была маленькой, но мне хотелось, чтобы хоть у тебя получилось нормально пожить. Может, я тогда и ошиблась. До сих пор не знаю. Но ты пошла учиться в университет и получила диплом.
– Но веруешь ли ты, бабуля? И во что ты веруешь?
– Верую?
И дальше тишина.
Недослышала мой вопрос? Или не хочет отвечать? Или просто не стоит затрагивать эту тему?
– На что это похоже – расти еврейкой? – попыталась я зайти с другого бока.
– Ну, в смысле религии нас с сестрой особо не воспитывали, как и наших подруг. Может, будь мы мальчиками, нас бы чему-то такому и учили. Пока росла, я и в мыслях не держала какую-то религию или веру. Такие вопросы в нашей семье никогда не спрашивались. Мама была скрытная, а мы со Стасей старались уважать ее чувства.
– А ты сама? Как насчет тебя?
– Может, там в Америке все и по-другому, – тихо ответила она после тяжелого вздоха. – Может, там ты сперва американец, а только потом еврей. Здесь же, в Украине, нельзя быть и евреем и украинцем зараз, а только кем-то одним. Я здесь родилась и жила со всеми наравне, но все равно не считалась ни украинкой, ни полноценной гражданкой, пока не подменила документы. Такие вот дела. Потому-то я и хотела, чтоб ты уехала из этой дурки насовсем. Чтоб кругом тебя не стояли люди, навроде той же Ольги, которые улыбаются тебе в лицо, а потом, стоит отвернуться, тычут ножом в спину.
– Расскажи про иконы. Зачем их тебе так много? – перебила я, возвращаясь в прежнее русло. Мне больше никогда не хотелось даже думать про бывшую подругу.
– А, иконы… – Она вздохнула. – Я нарочно никому не рассказывала, что сменила документы. Но люди сами прознали. Одесса ведь как деревня, где все про всех знают. Однажды вечером иду я с работы, а под дверью лежит небольшой сверток. Я взяла его и внесла в квартиру. Внутри была икона, небольшая дощечка с ликом какой-то святой. Она мне показалась спокойной и по-доброму внимательной. В нижнем левом углу было что-то написано на старославянском. Понимаешь, какой-то человек подложил мне ту икону на порог, совсем как в древности клали чеснок на могилу упыря. Словно предупреждение или осуждение, словно говоря: «Я про тебя всю правду знаю». Но я не потому оставила ту икону. Глядя на нее, я подумала, что эта женщина много повидала и страданий, и потерь. И поставила ее на видное место на нашей книжной полке. А потом принесли еще одну икону, и еще. Всегда с записками: «Брехунья! Прихильница! Двурушница!» Не знаю, кто их притаскивал, но при взгляде на лики святых я почему-то успокаивалась и могла жить дальше. И до сих пор они мне говорят, что я-то свое отжила, а тебе, деточка, здесь жизни не будет, что тебе нужно отсюда уезжать.
Ну и как я могла после такого выложить бабуле, что мечтаю вернуться домой?
* * * * *
Через месяц, получив счет за телефонные переговоры, Тристан швырнул его передо мной на кухонный стол.
– Как ты могла? – завопил он. – Я же говорил, что у нас совсем нет денег, а ты за моей спиной стала звонить еще больше? Наболтала на четыре сотни долларов! Да это в два раза больше обычного! Черт! Ты сумасшедшая. Или тупая. Я уже не знаю, какая ты!
Тристан принялся швырять на стол квиток за квитком. Выписки с банковских счетов – все уже просроченные. Телефонные счета за то время, когда он за мной ухаживал. Счета за пользование кредитной карточкой.
– Звонки на Украину. Билеты в Будапешт, мой и твой, рестораны и отель в Будапеште. Ноутбук и поездка в Одессу. Твой билет из Одессы в Сан-Франциско.
