Ответ Дэвида с тем и близко не лежал:
Я позвонила на следующий день. Как только представилась, сотрудница из отдела кадров попросила не вешать трубку. И вот я уже беседую с директором офиса, а в итоге он назначает мне собеседование на понедельник.
* * * * *
Новый город. Новые надежды. Новая жизнь. Казалось, события понеслись в ускоренном темпе. Наверное, я слишком долго дремала, слишком долго тянула резину. Я нашла себе жилье: да, отдельную квартиру, правда, размером с обувную коробку, но это была
Переезжая от Джонотана, я попыталась всучить ему деньги за постой, но он наотрез отказался.
– Ты уже рассчиталась. Мы тут организовывали тотализатор у Тенса: сколько недель ты продержишься со своим тюфяком. Когда ты мне позвонила, что приезжаешь, я сделал верную ставку и сорвал банк – пять сотен баксов.
– Ну не позор ли? Выходит, все вокруг видели, что мой развод неизбежен. Только я блуждала, как слепой котенок.
– Не кисни. Лучше заметь, что мы спорили на то, как скоро ты одумаешься, а не на то, одумаешься ли ты вообще.
В выходные я драила свою маленькую студию, представляя себя бабулей, сражающейся с засильем пыли и микробов. Даже окна вымыла, аккуратно обходя стороной телефон, словно избегая объяснения с бабулей.
Мама дорогая, она даже не знала, где я обретаюсь.
Стыдно сказать, но я аж три недели откладывала откровенный разговор в долгий ящик, надеясь подыскать правильные слова. А они так и не нашлись.
Наконец я медленно набрала заветный номер, не придумав, что говорить. Темная магия семейного проклятия выносила мне мозг на полную катушку. Возможно, я сама с собой творила это мутное волшебство. Чтобы с чистой совестью шагнуть в будущее оставалось признаться бабуле, что я наврала ей с три короба за свою чудесную прошлую американскую жизнь.
И не успела она поздороваться, как я затараторила:
– Бабуля, бабулечка, мне очень жаль! Я тебя немножко обманывала!
– О чем это ты, заинька?
– Мне не стоило уезжать из Одессы, не стоило уезжать от тебя.
– Да что такое?
– Я никогда не работала здесь инженером.
– Никогда? Как же так? Но ты ведь столько раз писала, как тебе нравится работать по специальности...
– Я вкалывала официанткой.
– Официанткой?..
Я закрыла глаза и заставила себя продолжать:
– А еще я никогда не жила в Сан-Франциско. Дом Тристана в глубинке, почти в селе.
Бабуля ахнула. Всем известно, что одесситы воспринимают сельскую жизнь как кару небесную.
– И это еще не все. После свадьбы он изменился не в лучшую сторону. Разогнал моих новых друзей. Стал права качать, мол, это его дом и его правила. Он...
– Ш-ш-ш. Все будет хорошо. Все будет хорошо, – перебила бабуля. – Больше ни слова. Не трать на него слов. Ты только расстроишься. Он не стоит твоих нервов. Тебе просто надо сообразить, куда податься, и уйти от него.
– Уже ушла. – Я завсхлипывала, наверное, от облегчения.
– Тогда к чему горевать? Ты все верно сделала. Ты же у меня завсегда была умницей. Завсегда правильно выбирала, к чему стремиться.
– Мне казалось, ты осерчаешь, что я не стала до конца пережидать черную полосу.
– Да никогда! Плохое не приводит к хорошему. Дальше бывает только хуже и хуже. Ты правильно сделала, что ушла. – Бабуля помолчала. – Вот и мама твоя также ушла от твоего отца.
– Мама от него ушла? – умереть не встать. Ведь это отец нас бросил! – Но... я-то считала, что наше проклятье в том, что мужчины нас всегда бросают.
– Наверное, следовало тебе рассказать...
– Что рассказать? – Дышать стало нечем.
Внутри хором били девяносто девять курантов. Я потерла грудь, пытаясь восстановить дыхание.
– Что рассказать?
– Когда ты решила, что это Дмитрий от нас ушел, мы не стали тебя разубеждать. Нам казалось, чем меньше о нем говорить, тем скорее ты все позабудешь. Как дурной сон. Просыпаешься, и при свете дня ночные кошмары рассеиваются. К тому же твоя мама – вот ведь гордячка! – наотрез отказывалась об нем вспоминать. А потом... – бабулин голос дрогнул, – потом она умерла. А меня с давних пор совесть грызет.
– Из-за чего, бабуля, через что тебя совесть грызет? – Я прислонилась к столу, готовясь к худшему. Одесские тайны не сулят ничего хорошего. – Скажи, пожалуйста.
– Из-за моей слепоты. Твой отец был мореманом; красивым, обаятельным, хватким. Никто не умел так смешно пошутить, как Дмитрий. – Высшая похвала в Одессе. – Но кроме того он был горьким пропойцей. Твоя мама этого поначалу не понимала. До меня тоже слишком поздно дошло. Они же переехали в Крым, подальше от ее друзей и от меня. Он там не стеснялся руки распускать. Когда я думаю обо всех его выходках... – Бабуля вздохнула так глубоко и тяжко, словно испускала последний вздох. – Девочка моя. Моя малышка. Этот ирод разбил ей нос и ребра переломал. Не знаю, что еще он себе позволял. Но когда она посреди ночи сбежала из Ялты и приковыляла ко мне с тобою на руках, то вся была покрыта следками: синяками да ожогами.
