– Кушай, деточка, кушай. Покушаешь, и полегчает. Мельница сильна водою, а человек – едою.
Бабуля поставила на стол две дымящихся тарелки борща, каждая с ложечкой свежей сметаны и горсткой порубленной петрушки с нашего подоконника. Запах – как весной на соседской даче. Мы хлебали молча. Бабулин борщ и взаправду любое горе утешит.
На вопрос об Оле я призналась, что сама свела ее с мистером Хэрмоном, а тот даже поселил ее у себя.
– Она шибко изменилась, бабуль. По моей вине, но она теперь на себя не похожа. Ревнует по-черному, так что мистер Хэрмон попросил меня носить уродские широкие штаны и темные водолазки. Оля уже несколько месяцев на меня рычит ровно как собака.
– А ты пробовала поговорить с ней по душам?
– Пробовала. Но теперь у ней в душе только деньги.
– Попробуй еще раз, – посоветовала бабуля. – Может, она таки одумается.
Я кивнула.
Бабуля наклонила мою тарелку, чтобы я смогла зачерпнуть крайнюю ложку.
– Так что там у тебя со Станиславскими? – спросила она.
– Младший брат, он... нагрубил мне. А Влад его за меня стукнул, представляешь.
– Ты называешь этого бандита Владом?!
Я поспешила ее успокоить:
– Да нет. В смысле, обычно я никак его не называю.
Настал черед синеньких. Бабуля готовила – объеденье, а я так от нее и не научилась. А когда ее товарки меня за это стыдили, она заявляла, что я и без того сильно загружена. Стыдно признаться, но я ни разу в жизни не сварила макароны и не пожарила омлет. И как я буду обходиться без бабули?
Вечером в спальне я составила список.
Ага, встретиться с Олей и что ей, на минуточку, сказать? Когда она заезжала в офис, я не раз и не два пыталась вызвать ее на разговор, правда, довольно давно не повторяла тех попыток, поскольку была под завязку занята в брачном агентстве. А может, я нарочно держалась от нее в стороне, чтобы и дальше себя обманывать, будто не потеряла подругу? Ладно, сделаю крайнюю попытку. Почему нет? Может, Оля оттает, когда поймет, как я за ней скучаю. Вдруг она стыдится, что продалась за деньги. Только Богу известно, как я себя корила, что поставила ее перед выбором. Мы обе, каждая по-своему, боролись за достойную жизнь, но мне хотелось верить, что при всей разнице в подходах еще есть способ не порвать нашу дружбу. Впервые от когда родилась я попробовала молиться. «Прошу тебя, Господи, не дай мне потерять еще и Олю».
* * * * *
На следующий день я предупредила мистера Хэрмона:
– Я собираюсь после работы зайти к Ольге. Если не хотите нарваться на сцену, вам лучше не торопиться домой.
Я переводила рабочие документы, отправляла факсы в головной офис в Хайфе, делала записи на встрече с контрагентами, втолковывала Вите и Вере, как пользоваться электронными таблицами, и носилась в порт на растаможивание груза, всю дорогу сочиняя, что скажу Оле.
Только в конце рабочего дня я поймала себя на том, что почти не вспоминала об Уилле, и тогда поняла, что вчерашняя боль – такая острая и внезапная – на самом деле была от укола в самолюбие, а не в сердце.
От порта я пошла кружным путем по своим любимым улочкам. Мимо цветочниц, зазывавших: «Барышня, купите себе цветочки!», мимо бабушек, предлагавших горячие медовые булочки, мимо художников на пешеходной улице, продававших картины с изображениями нашего Оперного театра, Черного моря и голых женщин в причудливых позах. И наконец через пыльный двор недавно отреставрированного здания, на верхнем этаже которого располагалась съемная квартира мистера Хэрмона. Я поднялась по лестнице, поскольку в лифте кто-то помочился.
На звонок Оля мигом распахнула дверь – ждала-то не меня, а своего фирмового любовника. На ней был красный пеньюар, отделанный белым пухом. Она по-прежнему оставалась самой хорошенькой и изящной из всех моих знакомых, но глаза ее изменились. Стали жестче, холоднее, равнодушнее. Как костяшки на счетах.
– Обожди, накину халат, – бросила Оля и ушла, не пригласив меня войти, так что я осталась стоять в коридоре. Считай она меня своей подругой, непременно позвала бы на кухню выпить чайку. Никто в Одессе не оставит гостя на пороге. В каждой квартире наготове запасная пара тапочек, чтобы предложить гостю – пусть чувствует себя как дома, почти что членом семьи.
Я заглянула в гостиную, совсем не похожую на ту, что я видела когда-то давно. Мистеру Хэрмону нравились темные стены и черная кожаная мебель, Оля же предпочла розовые обои и красные плюшевые диванчики.
– Нам надо поговорить, – громко позвала я из прихожей, и эхо моего голоса разнеслось по просторным комнатам.
– Мне не о чем с тобой говорить, – отрезала Оля, вернувшись в потрепанном ситцевом халате, который, сдается мне, остался у нее с прежних времен.
