Что касается Мединского. У меня есть ощущение большой удачи. И это ощущение подогревается таким очень часто в моей жизни случавшимся (это всегда так бывает) коллективным ором. Этот коллективный ор принимает формы не совсем приличные. Особенно когда, скажем, не ведомая мне, но, видимо, молодая, хотя ну явно хорошая девушка Оксана Паскаль (если не молодая, то тем лучше, потому что, значит, это уже зрелый ум), она пишет, какие вопросы надо было обязательно задать. И дальше, ну, помимо всех характерных эпитетов: «провал оглушительный», «провал с треском», «построено бездарно»… Это все я читал о себе, начиная со своего первого печатного выступления. Почему-то я всегда вызываю именно такие ощущения — острые, резкие. Если шедевр — то шедевр. Если провал — то с треском. А вот как-то середина не наблюдается. Это даже довольно приятно, потому что, как мне кажется, эмоциональный диапазон — это все-таки показатель масштаба. И вот она предлагает мне и многие предлагают: «Надо было спросить Мединского про его диссертацию». Хотя мы прекрасно знали все, что скажет Мединский о своей диссертации. «Надо было спросить Мединского про Библиотеку украинской литературы и про находящуюся под домашним арестом руководительницу этой библиотеки». Хотя Мединский будет совершенно в своем праве, ответив: «Суд разберется», — как отвечает он всегда.
Мне кажется, здесь важно было, поскольку я Мединского все-таки знаю многие годы, и знаю, что он совершенно не тот зверь, каким его часто рисуют, — мне важно было показать человека, который во многих отношениях находится в заложниках. Мне надо было показать человека, у которого есть своя концепция культуры. И не забывайте, что у этой полемики была совершенно четкая, заранее заявленная тема: «Может ли художник сотрудничать с государством?» — по крайней мере сейчас, по крайней мере с таким государством. Здесь диссертация Мединского совершенно ни при чем. Балеты Большого театра тоже совершенно ни при чем. Здесь задана конкретная тема.
Я говорю: «С государством в таком формате, каково оно сейчас есть, художники сотрудничать не хотят». — «Хорошо, — говорит он, — пусть не сотрудничают». Я говорю: «Но они и деньги не хотят брать». Он говорит: «Хорошо, пусть не берут». — «А зачем тогда министерство?» — «А вот министерство строит дома культуры в селе». Это прекрасный, интересный разговор, доброжелательный с обеих сторон.
Я еще раз подчеркиваю, что никакого зверства в Мединском я не вижу, и уж тем более… Мне пишут: «Он оказался более сильным полемистом, чем вы». Это не была с моей стороны полемика. Меня интересует раскрыть в данном случае собеседника. И сколько бы девушки шестнадцати лет ни писали «это непрофессиональная журналистика», меня это никак не поколеблет. Понимаете, есть интуитивное чувство удачи, которое меня не обманывает никогда.
Проблема вот в чем. Дебаты — они очень давно на самом деле не проводились. Полемики, публичные споры, тем более в прямом эфире, очень давно ну не то чтобы не разрешались (они даже, в общем, формально не запрещены, действительно у нас цензуры-то нет), они не организовывались, потому что нет особой охоты. Почему я в свое время говорил, что Навальному при всех проблемах с Гиркиным следует дебатировать с Гиркиным? Потому что это приводит к выяснению некоторых понятий, это способствует созданию общего языка.
Я предрекаю, вангую, как говорится, что ближайшее пяти… может быть, трехлетие (ну, пятилетие — это, в общем, худший прогноз), но тем не менее это будет время публичных дебатов, потому что действий еще не будет. Для того чтобы действовать, нужен консенсус хотя бы по базовым правилам. Но эти понятия нужно заново проговаривать. И мы будем в ближайшее время наблюдать (а я надеюсь, что и участвовать в этом буду, потому что «Дождь» не намерен отказываться от этой практики, она привлекает внимание довольно успешно), я думаю, что мы будем свидетелями и участниками еще очень многих полемик.
Я предлагаю вести их в таком мирном, ироническом и мягком ключе. Кто-то, безусловно, захочет вести их в ключе подчеркнуто нахрапистом и агрессивном. Ради бога. «Пусть расцветают все цветы». Возможны разные стилистики. Но мы вступаем сейчас в эпоху разговоров, публичных споров, баттлов, которые становятся форматом самым привлекательным. Надо учиться разговаривать заново.
Все эти разговоры о том, что «говоря с властью, вы неизбежно замараетесь»… Видите ли, говорить с властью и сотрудничать с ней — совершенно разные вещи. Я не сотрудничаю с этой властью ни по каким параметрам. Я не экранизирую их произведений. Я не прошу у них денег, мне для написания книг они совершенно не нужны. И в общем мне главное одно — чтобы они мне по возможности не мешали. Я даже не хочу от них никаких площадок.
