У меня какое есть ощущение? Что мы находимся сейчас на пороге великих трагических событий. Эти великие трагические события требуют осмысления. В этом смысле книга Пелевина — прекрасная сказка, уводящая от этой реальности (правда, уводящая непонятно куда). Но мне представляется, что действительно время сейчас очень тревожное. Ни одна утопия и ни одна антиутопия никогда не сбывается, потому что все экстраполяции логичны, а жизнь алогична в общем. И это главное отличие конспирологических версий от реальности; конспирология, футурология — они всегда очень логичные, а жизнь всегда немножечко непредсказуемая, немножечко непредсказуемая. Как сказано в том же романе Пелевина: «Жить ой. Но да».
Так что мне представляется, что сегодня такой эскепизм — это тоже очень хорошая позиция, конечно, но все-таки гораздо интереснее смотреть на то, что происходит сегодня с людьми. С людьми во всем мире происходит сегодня масса интересных вещей, гораздо более интересных, чем любые фантастические выверты.
«Уважаемый Дмитрий Львович, хотел узнать ваше мнение о публикации личной переписки «великих». Как вы относитесь к ее обнародованию? Прочел «Письма к близким» Чайковского (том 40-го года) — совсем иначе посмотрел на Человека, хотя при чтении возникала неловкость».
Миша, видите ли, я к публикации писем великих отношусь, к сожалению, положительно. Хотя я понимаю, что это входит в некоторое противоречие с пушкинским тезисом: «Ты огорчаешься пропаже записок Байрона — я радуюсь. Ты видел его в таких-то и таких-то великих ситуациях. Охота тебе видеть его на судне?» Мне кажется, что великий человек велик и интересен во всех проявлениях своих, тем более что… Ну, что говорить? XX век очень сильно расширил границы тематики, и стало можно говорить о физиологии, писать о физиологии, стало можно говорить о любви, причем в самых грязных ее изводах. Как-то приличия несколько расширились.
Конечно, многие великие были бы в ужасе от того, что мы читаем их переписку. Но, с другой стороны, если бы они хотели, они бы ее уничтожили или распорядились бы о ее уничтожении. Я, кстати, даже не уверен, что Кафка действительно хотел, чтобы Брод сжег «Замок». Я абсолютно уверен, что он отдавал это распоряжение или в дурную минуту, или в надежде на его неисполнение.
Так что, мне кажется, нам всем надо жить, исходя из того, что каждое наше слово может быть использовано против нас. Ну, ничего не поделаешь, такая сейчас жизнь, что мы находимся сегодня в ситуации прозрачного мира. Хорошо это или плохо — я не знаю. Но это интересная эмоция, понимаете, интересная эмоция — когда пишешь, представлять, что это будут читать все.
У русской оппозиции сегодняшней давно уже такая жизнь, потому что мы знаем, что существует прослушка и публикация этой прослушки, и скрытые камеры, и каждый наш шаг фиксируется очень пристально. Именно поэтому надо всегда заключать договоры на выступления (что я и делаю), или платить любые налоги (что я и делаю), или, заботясь о публикации разговоров, вести эти разговоры по возможности без мата или иносказательно. То есть надо как-то думать. В свое время Вознесенский мне сказал: «У людей публичных гораздо меньший соблазн сделать подлость и глупость. Почему? Да потому, что на тебя смотрят тысячи глаз. И даже из тщеславия если ты это делаешь, все равно старайся все-таки, ну, как-то даже из этого тщеславия вести себя прилично». Тщеславие — вообще говоря, не худший стимул.
Поэтому у меня есть такое чувство, что эпоха прозрачности — это хорошо. Не говоря уже о том, что когда-то Александр Миндадзе очень точно сказал: «Когда цензура в четыре глаза выискивает у тебя крамолу, ты постепенно осваиваешь язык весьма мудреных и утонченных иносказаний. И ничего рабского в этом нет».
Не готов отвечать, Илья, на вопрос про «Познавая белый свет». Хочу его посмотреть, пересмотреть, потому что я раз шесть, наверное, пересматривал эту картину. Очень ее люблю, особенно финал. Но говорить там о роли Жаркова — это мне надо пересматривать ее более подробно, потому что для меня там самое интересное — конечно, это Попов и Русланова.
«Как вам «Оно» Мускетти?»
Не хуже, чем предыдущее телевизионное «Оно», но в целом мне представляется, что из всех романов Кинга это, может быть, самый затянутый. И хотя Антон Долин там находит чрезвычайно глубокие смыслы, мне больше нравятся другие, скажем так, более злобные и более социальные романы Кинга.
