Мне особенно нравятся две прелестные повести Войновича о писательском быте — это «Иванькиада» и «Шапка» — два прелестных произведения, которые рисуют писательские нравы. Писатели, конечно, составляли ничтожную часть народа, но очень показательную. Именно вырождение так называемой творческой интеллигенции, именно ее превращение по большому счету даже не просто в орудие режима, а в отходы режима — вот это у Войновича написано великолепно, безжалостно. Что мне нравится в нем? Это его железно ясный, прозрачный и четкий стиль, его называние вещей своими именами. Именно этот пафос называния вещей своими именами делает его прозу такой остроумной, потому что нет ничего остроумнее правды.
И конечно, нельзя не сказать про «Москву 2042». Там в чем история? «Москва 2042» — это не просто антиутопия, это еще и чрезвычайно многоэтажная и масштабная пародия на все антиутопии вместе взятые. Она резко снижает стиль. Обычно антиутопия — это вещь патетическая, вроде «Приглашения на казнь» или «1984», это трагедия. У Войновича это жестокая пародия на антиутопию, то есть: как бы вы думали, что вас убьют ножом из-за угла, а вас задушили носками в подворотне. Там пародируется все.
И отсюда такая, как сказал бы Бахтин, «педалированная тема срамного низа», чрезвычайно важная для «Москвы 2042». Это прежде всего вторичный продукт. Вот здесь гениальная, конечно, догадка Войновича: «Кто сдает продукт вторичный, тот питается отлично». Дело-то не в том, что все должны сдавать дерьмо и за это будут получать свинину по-вегетариански. Конечно, не в этом дело. А дело в том, что все в этой империи — продукт вторичный. И патриарх Звездоний, и тенденция обязательно перезвездиться, и все эти картины, которые висят там (помните, когда комнатка для самоублажения в борделе, и там висит встреча патриарха Звездония с доярками, если мне память не изменяет), — это все, конечно, в огромной степени уже было, это вино один раз пили, этот продукт уже один раз ели. Он угадал главное — безумную вторичность, второсортность вот этой империи, понимаете, которая там возрождена.
Конечно, дело не только в его отношении к Солженицыну, который тоже в своей общественно-политической ипостаси, чего говорить, довольно вторичен и бывал иногда смешон. Я думаю, что Войнович недооценивает Солженицына как писателя. И все, что он пишет о нем как о публицисте — это, может быть, и верно, и справедливо, но Солженицын дорог нам не этим. Иное дело, что он абсолютно угадал Солженицына, именно второсортность его позитивной программы, именно ее глубокую вторичность.
И вот самое обидное — это то, что мы переживаем сейчас в России — это даже собственно не то, что в ней, условно говоря, побеждены какие-то условные либералы. Они не побеждены, потому что и баттла никакого не было. Они, можно сказать, просто в рамках исторической парадигмы ждут своего часа. Проблема в ином. Проблема в том, что и не победил никто, что победители — это такие обноски, такая сволочь (от слова «своло́чь»), такая рухлядь (от слова «рушить»). Поэтому мне представляется… Хотя она на самом деле означает совсем иное, означает она «мех». Поэтому мне кажется, что главная догадка Войновича — это вторичный продукт. Ну а вторичный продукт всегда, как мы знаем, довольно хрупок.
Поздравляю вас, Владимир Николаевич!
А мы услышимся через неделю. Пока!
Добрый вечер, дорогие друзья, доброй ночи. В эфире с вами Дмитрий Быков.
Ну, заявок на лекцию столько и они такие разные, что, в принципе, хватило бы надолго, даже просто веерообразных вот этих просьб к одной передаче. Но я выбрал пока две, и пусть они конкурируют. Четыре человека хотят лекцию о Цветаевой — вероятно, вскоре после лекции об Эфроне и Цветаевой в цикле «Истории великих пар», так что это объяснимо. Я подумаю над этим. Давайте, в принципе.
Но второй вариант мне очень понравился. Это люди, которые ведут мое сообщество ru-bykov. Они хотят, чтобы я поговорил об образе котика в мировой литературе — не котика как морского млекопитающего, а котика как инстаграмного котика, кота как героя, рассказчика, тотема, злодея, благотворителя и прочее. Давайте. Это меня тоже привлекает. Я не люблю котов. В принципе, я привязан к собакам гораздо больше. У меня часто жили собаки и живут, но никогда не жили коты. Поэтому если есть у вас желание послушать про котиков, давайте проведем такой печальный объективный разбор фелинофилии, котолюбия повышенного. Ну и кроме того, почему кот, вообще говоря, стал таким инстаграмным героем — это мы с удовольствием можем обсудить.
