«Просматривая социальные сети, поразился изобилию котиков. Непропорционально большое место занимают эти мелкие хищники. Вопрос: кот в мировой литературе. Примеры или тема для лекции. А если нет, то — гарики Губермана».
Ну, выбирая между котами и Губерманом, я бы выбрал котов, потому что просто больше материала.
«Как решиться бросить офисную работу, на которой прозябаю уже 16 лет и в которой нравятся только коллектив и зарплата?»
Слава, если нравится зарплата, не бросайте. Мы сейчас вступаем в эпоху такой чудовищной турбулентности (и экономической, и политической, и психологической — какой хотите), что бросать работу сейчас — это не метод. И потом, понимаете, когда время придет, работа сама бросит вас. Андрей Синявский меня учил когда-то ждать, пока судьба тебе шепнет, и не вторгаться в нее самому. Вот такт художника заключается в том, чтобы принимать судьбу, а не ломать судьбу. Подождите, все произойдет само.
А теперь смотрите, какая важная еще вещь, важная подсказка. Обычно, когда человек уже больше не может сидеть в офисе, он все-таки принимает решение, может быть, даже не отрефлексировав его. Вот любимый эпизод Веллера из жизни нашего с ним любимого писателя Шервуда Андерсона. Он работал в страховой компании, ходил туда постоянно двадцать, что ли, лет. Уже он написал свой первый роман «В ногу!», уже он дебютировал в литературе. Вот он почувствовал, что он больше не может ходить на эту работу. Он вошел в свою контору, снял шляпу, сел в кресло, встал, надел шляпу, ушел — и больше не приходил туда никогда, и посвятил себя литературе. Там есть легенда, что он три дня где-то шлялся, в каких-то болотах, а потом вернулся домой. Вот про то, что шлялся — не верю. А про то, что встал, взял шляпу и ушел — верю. И вот вам могу сказать точно: когда вам надо будет сменить работу, работа сменит вас.
«Каково ваше отношение к творчеству Юрия Полякова? Всегда ли оно было одинаковым или трансформировалось во времени?»
Ну, во всяком случае «Сто дней до приказа», особенно когда был напечатан еще первый фрагмент (целиком повесть лежала два года), мне это даже нравилось, там была какая-то точность. В принципе же, Юрий Поляков — это поразительный пример того, как талант (не знаю, большой ли, но талант безусловный) себя погубил. У него была вещь, которая мне нравится до сих пор — «Апофегей». И нравится не только из-за тогдашней моей подростковой сексуальности, а нравится она мне из-за того, что Надя там была прелестный образ, один из самых удачных образов в позднесоветской литературе. А вот дальше, когда он написал «Парижскую любовь Кости Гуманкова», следующую вещь, я уже понял, что это никуда, то есть это самоповтор, тупик. Дальше пошло все больше опошления. Ну и какой-то такой, понимаете, азарт, типа «не доставайся же ты никому!». «Вот раз у меня не получилось, так я и климат в литературе сделаю невыносимым». Какой-то азарт самопогубления.
Что произошло? В какой момент? Ну, тут надо, наверное, спрашивать покойного Климонтовича, который так сильно, так выразительно изобразил его в «Последней газете» под именем Сандро Куликова — один из самых безжалостных портретов в литературе. Ну, может быть, это и не его портрет. Может быть, это образ такой собирательный. Я могу сказать одно. Сейчас, мне кажется, это человек, для которого уже нет путей спасения. И надо просто с таким, ну, сознанием божьего величия смотреть на то, как Господь разделывается с человеком, предавшим себя.
«Почему драматургия Ибсена сильно повлияла на русских символистов?»
Ну а как ей было не повлиять? Вообще скандинавская проза и драматургия, наверное, во времена модерна наряду с немецкой была самой влиятельной (и с русской, кстати говоря, потому что русский модерн тоже влиял колоссально). Это довольно очевидная вещь, я много об этом говорил: чем архаичнее общество, тем драматичнее в нем конфликт с модерном. Потому что модернистское чувство вины (чаще всего — вины перед отцом), оно особенно остро ощущалось в Австро-Венгрии в случае Кафки, в Германии отчасти в случае Шницлера (хотя Шницлер, по-моему, не совсем даже и модернист, уж если на то пошло), у Томаса Манна, чей модернизм, безусловно, выстрадан многими конфликтами. И «Будденброки» как раз об этом и рассказывают — о том, как в эпоху упадка трудно модернисту, потому что он вынужден взаимодействовать с традицией рода и выглядит предателем всегда по отношению к этой традицию. «Будденброки» — это нешуточная книга, она своего «Нобеля» заслужила.
