Знаете, да я спойлеров и не намерен как-то рассказывать. У меня к скандинавскому детективу свое отношение. Мне кажется, что это продолжение скандинавской готики, заложенной творчеством Лагерлеф, отчасти — Ибсена, отчасти — Стриндберга. Вот для скандинавов и для японцев, пожалуй… Они очень схожи в главных интенциях, поскольку это островная культура, действительно жизнь, со всех сторон окруженная мраком, как остров или полуостров, со всех сторон окружен морем, а связь его с материком весьма иллюзорна. Мне кажется, что это настоящая готика, во-первых, и в скандинавской литературе, и в японской, поэтому, кстати, в Японии так много классных детективов. И Кобо Абэ, кстати, нами упоминаемый, тоже работал в этой технике.
Ну и, во-вторых, помимо мира, лежащего во зле и окружающего крошечный островок света, еще там очень важна тема борьбы с традицией, тяжелых отношений с ней. Дело в том, что Скандинавия — это вообще довольно архаическая культура, довольно древняя, и поэтому модернист, возникающий в ней, испытывает сложнейший эдипов комплекс относительно этой отеческой культуры. Главное чувство модерниста — это всегда чувство вины, тревога (ну, то, что есть у Кафки). Вообще чем традиционнее культура (ну, возьмите, как в России, например), тем острее, тем мучительнее ее противостояние с модерном. Это ведет к самоубийствам, к депрессиям, как у Акутагавы, как у Кафки — его в общем очень депрессивная жизнь и смерть от туберкулеза, больше похожая тоже на самоубийство. Обратите внимание, как они с Акутагавой невероятно похожи биографически и стилистически.
И вот у скандинавов — у Ибсена и больше всего у Стриндберга, наверное, лучшего драматурга этой эпохи постибсеновской, — у них невероятно сильное вот это ощущение трагизма, депрессивности. У Бергмана потом это с колоссальной силой — такой даже несколько монотонный трагизм некоторых поздних фильмов, хотя он очень разнообразен (Бергман), даже комедии у него есть прелестные.
Я думаю, что Несбе из этой же традиции. Ну, как и Стиг Ларссон. Как и, кстати, Май Шевалль и Пер Вале, хотя они очень разные. В скандинавском детективе всегда есть ощущение изначального трагизма человеческой природы, какой-то роковой обреченности бытия. Поэтому Несбе… Я не могу это рассматривать как детектив, потому что меня детективы никогда не интересовали, но мрачная готическая обстановка, такая вечная непогода, царящая в скандинавском детективе, она меня привлекает. Тревога там есть, понимаете, есть жестокость, которой вообще в европейском детективе сейчас очень мало, а без нее неинтересно. О спойлерах, о сюжетах я подробно говорить не готов, потому что детали забываются, а вот ощущение некоторой такой кровавой жажды, какой-то кровожадности, оно остается.
Ну а теперь — о Войновиче.
Владимир Николаевич дорогой, если вы меня сейчас слышите, я вас поздравляю от всей души! Вы один из моих любимых современных авторов. Люблю я вашу решимость, свежесть взгляда, светлую и храбрую душу. Но поговорить я хотел бы не только о безусловных достоинствах вашего человеческого поведения, но прежде всего о вашей литературной манере.
Мне кажется, вы последний сатириконец. Потому что Войнович — он вообще, как говорил Аверченко, по-моему, о Тэффи, «владеет тайной смеющихся слов». У Войновича всегда смешно, о чем бы он ни писал, даже если он пишет о себе. В этом смысле его «Автопортрет», замечательная мемуарная книга, — это тоже насмешливая биография. И в ней, о чем бы он ни писал, даже о своем инфаркте, он умудряется рассказать весело.
Теперь что касается образа народа — того нового, что внес Войнович в эти черты этноса. Я не разбираю сейчас его ранние вещи, хотя, конечно, «Хочу быть честным» - прекрасный образец шестидесятнической литературы. Я бы остановился на повести «Путем взаимной переписки».
Вот это история, где одна несчастная и хищная семья обработала, споила, присвоила другого несчастного солдатика, который путем взаимной переписки познакомился с так называемой девушкой-заочницей, а девушка оказалась матерью взрослого сына. Потом его опоили и силком женили, этого несчастного солдатика. Вся эта история являет собой в исполнении Войновича не просто печальный бытовой анекдот (что очень важно), а она построена на тончайшем синтезе сентиментальности и едкой насмешки. Вот с этой едкой насмешкой он умудряется писать о жизни российской деревни, российского солдатика, российского вот этого, конечно, не среднего класса, а даже придонного слоя, вот этой спивающейся, нищей, голодной деревни. Он умудряется писать без умиления, надо сказать, и с чувством полной заслуженности всех этих бед, которые обрушиваются на главного героя, потому что он сам дурак, конечно. Но при всем при этом в нем живет какая-то нежность — вот нежность к этим людям, к этому брату Борису, к этой заочнице, к их пирогам с грибами. Какая-то в них есть трогательная неубиваемость в их цеплянии за жизнь, в их выживаемости колоссальной. И вот это насмешливое умиление делает его во многих отношениях именно сатириконцем.
