И я думаю, самая такая удачная проза, синтез прозопоэтический, который она построила, — это «Повесть о Сонечке», одна из пяти любимейших моих книг, книга, которую я перечитываю бесконечно и почти всегда со слезами. Но для меня ведь, собственно говоря, в чем особая прелесть «Повести о Сонечке»? Когда, я помню, Владимир Новиков затеял свою книгу «Брифли», книгу кратких пересказов, мне досталась «Повесть о Сонечке». И вот я, пересказывая ее, впервые для себя задумался: да, революция всех этих прекрасных детей убила, но, прежде чем их убить, она их все-таки создала. «Сонечка» — это повесть о романтизме. А более романтического времени, чем революция, в истории России не было. Это повесть о душе.
Цветаева же отвечает в моем любимом тексте «Милые дети» — в ее этическом кодексе, в котором как раз есть равенство, — она отвечает, она говорит: «На вопрос «Что такое романтизм?» отвечайте просто: это душа». Ну, она цитирует здесь молодого Антокольского, раннего: «Бессмертная весна, чье имя — романтизм». Романтизм — это душа.
И кстати говоря, вот этот цветаевский этический кодекс при всем ее романтизме мне представляется очень реалистическим и, я бы сказал, даже трезвым. Особенно мне там нравится великая мысль: увидев человека в неловком положении, прыгайте к нему туда; если вы не можете его оттуда извлечь, прыгайте к нему туда, потому что тогда неловкость поделится на двоих. Грешным делом, я всегда так делаю. Судят меня за это или нет, осуждают или нет, и кому-то это не нравится, а я считаю, что если вы с человеком разделите неловкое положение, вы поступите по-христиански.
Я уже не говорю о том, что для меня, прежде всего, Цветаева, конечно, великолепна своим представлением о добрых нравах литературы, гораздо более жестким, чем цветаевская [возможно подразумевалось -
Надо сказать, что мне и ранние ее стихи довольно сильно нравятся — все, что было до «Подруги», которая потом «Ошибка», до 15-го года. Конечно, это стихи наивные во многих отношениях, но, во-первых, уже очень совершенные, богато оркестрованы, разнообразные. Саакянц правильно совершенно пишет, что им присуща определенная наивность. Наивность, да, там есть, конечно. И определенное кокетство, самолюбование. Да, это есть. Но еще больше там всегда прямого благородства, прямого сострадания. Цветаева именно поэт огромного благородства. Когда она говорит: «Мой девиз: не снисхожу», — она именно исходит из того, что снисходительность опасна.
Что мне очень нравится еще в ней? Она пишет однажды Борису Бессарабову: «Вы делаете много добра, но это ваш предлог, ваши отговорки, чтобы не заниматься своей душой. А надо заниматься не другими, а собой. Вам дана душа, вы должны ее вернуть в прекрасной форме, а вы занимаетесь подделкой, суррогатом. Добро — это ваш уход от вашего главного дела, от занятия своей душой».
Это, знаете, великая мысль, потому что очень много благотворительности публичной делается именно для того, чтобы уйти от главного занятия человека на земле, от его главного задания — от работы со своей душой. И мы на что угодно готовы отвлекаться, только чтобы не заниматься собой. Вот это у Цветаевой очень точно.
Она, конечно, эгоцентрик, но она честный эгоцентрик, признающий это. И в ней есть и спесь, и чванство, особенно по отношению к непоэтам, но это в ней вторично. Это легче всего копируется бездарями, вот эта поза, но это в ней вторично. А первично в ней глубочайшее сострадание к таким, как она. Это сострадание распространяется не на всех, разумеется, но на таких, как она. Она очень честна. Она действительно независима абсолютно. И вот что мне в ней нравится, наверное, больше всего — она признает себя честно, в отличие от Ахматовой, плохой, она не хочет быть хорошей. И это для меня очень важно.
Ну а мы через неделю обязательно услышимся. А увидимся 6-го и 7-го в Екатеринбурге, и 8-го — в «Гнезде глухаря». Пока!
― Доброй ночи, дорогие друзья.
