Он не терпит поражения, он просто… Поражение терпит, мне кажется, фильм, потому что в нем смешное и трагическое соединены, сплавлены неорганично. Вот в следующем своем фильме «Спасите гарем» (он же «Белое солнце пустыни») Мотыль, мне кажется, органичнее это сделал. Здесь сама киноповесть Окуджавы не свободна от ужасных недостатков. Фильм получился милый, но не шедевр. Это совсем другое.
«Перечитывая «Живаго», пришел к мысли, что воскресение Христа не вписывается в концепцию Пастернака — «природа как антиномия истории». Или, вернее, вписывается в невыгодном автору свете, ведь сам концепт воскресения не размыкает круг, а лишь подтверждает идею природного цикла».
Нет. Простите, воскрешение листвы — это совсем не то, что воскрешение Христа после жертвы. Хотя в одном вы правы: действительно для Фауста (а это фаустианская вещь) воскресения нет, воскресение есть для трикстера.
Поговорим через три минуты.
Мы продолжаем разговор. Тут, в общем, порядка 18 голосов за котов и 30 — за Цветаеву. Цветаева победила. И я понял, что мне самому интереснее Цветаева вдруг сейчас стала. Спасибо вам большое за такое голосование. Про котиков давайте сделаем отдельную лекцию, после Вагинова.
Понимаете, для меня коты вообще менее интересны, потому что они, в отличие от собак как раз, как ни странно, они не обладают амбивалентностью. Понимаете, собака, как сказано у учителя моего Слепаковой:
Кот как раз именно «житейской милоты, бестрепетности знак». Он может гулять сам по себе, но, вообще-то, кот — конформист. Не зря именно за идею о жидкостности кошек, их способности принимать любую форму вручили Шнобелевскую премию сего года. Для меня собака гораздо интереснее, потому что она действительно амбивалента. Она и друг, она и враг. Она и верный Руслан, понимаете, у Владимова, она и Джульбарс, и Мухтар. И там есть о чем говорить.
А кот — это такой типаж женщины, которая делает вид, что гуляет сама по себе, но при первой опасности бежит в дом под хозяйскую руку или под руку более сильного хозяина. Такой тип женщин есть. Он не универсален, это вообще не женская природа, но такой тип есть. Все кошкино гулянье само по себе — это до первого блюдца с молоком. И кот, мне кажется, вот эта такая двойственность кота, его умеренное свободолюбие лучше всего показано, конечно, у Гофмана в «Коте Мурре», когда бурши-котофеи, опьяняясь сельдяным рассолом, любят горланить на крыше, но потом им все-таки надо бежать к камину и там потягиваться. Это именно «Смелые идеи, бурши-котофеи», — помните, они поют? Дело в том, что кот все-таки храбр до определенного предела. И больше того — кот и независим до определенного предела. Поэтому я не стал бы о нем лекцию читать.
А вот про Цветаеву — интересно. И понимаете — почему? У меня как бы нет инструмента, нет ключа, которым для меня бы открывалась цветаевская поэзия. Проза открывается, потому что проза — откровенная такая вещь, там ничего же не надо выдумывать. А поэт всегда в маске лирического героя. И вот Цветаева говорила: «Во мне семь поэтов». Ну, может быть, я бы добавил: и один прозаик. Поэтому я не очень понимаю, каким ключом отмыкается этот дворец, это многообразие.
У Цветаевой много тем, и эти темы входят в противоречия. Безусловно, есть цветаевская гордыня, есть цветаевское изгойство — это две стороны одной медали. Но есть и цветаевская действительно человечность. На фоне очень моветонного, часто у него случающегося… И права была, конечно, Ахматова, говоря о ее московской безвкусице, о ее московской эклектике, но при всем при этом у Цветаевой есть и гуманизм, и милосердие.
