Поэтому главная драма Цветаевой — это не равенство, а отсутствие равенства и все проистекающие отсюда трагедии. Она очень хотела, чтобы Аля была ей равна, и она растила ее такой. Но Аля выросла другой — Аля выросла гораздо более гуманной, гораздо более человечной, гораздо более скромной, если на то пошло. И Цветаева в какой-то момент ее просто возненавидела за то, что она обычная, нормальная. Аля была, может быть, не менее одарена, чем мать, но в своей области. Она художница выдающаяся. Она человек потрясающего личного обаяния и мужества. Это тоже талант. Но она — другая. Цветаева этого не могла простить.
Что касается стихов отдельно, если уж говорить о стихах как феномене. Действительно у Цветаевой в последние годы, как она сама говорит, пошли вещи сушайшие, «что написала и напишу»: «С моря», «Новогодняя», «Поэма воздуха». Действительно там живое вещество поэзии, которого так много в стихах двадцатых еще годов, прежде всего в ее вершинном цикле «чердачных стихов», борисоглебских, 19–22-го годов. У нее становится все больше рацеи, все больше жесткости. И я бы сказал, эти стихи прозаизируются очень сильно, они становятся слишком рациональны.
Настоящая лирика, настоящая цветаевская поразительная мысль в сочетании, конечно, с жаром темперамента — это примерно все, скажем так, от 19-го года до «Крысолова». Я считаю, что «Крысолов» — это вершинное ее произведение, вершинное свершение. Я думаю, что более талантливой поэмы просто в двадцатые годы (а тут есть из чего выбирать) никто не написал. Цветаева с эпическим жанром в силу своей музыкальной одаренности… И пианино, и гитара — все это было ей подвластно. И вообще она музыку она знала и чувствовала, по матери, благодаря матери («Мать и музыка» — там все написано). Она подошла к решению эпической задачи именно с точки зрения просодии. Правильно совершенно говорит Ахматова (помните, Кушнер цитирует): «Что будет важно для поэмы, помимо рифмы, смысла, темы, что кое-как умеем все мы? И важно молвила: размер». Вот найти размер для поэмы — это величайшее искусство.
И Цветаева нашла единый музыкальный ключ для «Крысолова». Там каждая часть не то что на свой ритм, а на свою мелодику. Очень жаль, что «Крысолов» до сих пор в музыке не освоен. Есть только одна (замечательная, кстати) вещь — опера на его сюжет, которую сделал Журбин, вообще человек с замечательным литературным чутьем. Вот его оратория, точнее, на «Крысолова» цветаевского — это, конечно, шедевр. И мне кажется, что там местами он просто конгениален тексту, хотя выдержать соревнование с Цветаевой здесь невозможно. Она — поэт бесконечного технического, по Пастернаку, технического, формального блеска, поэт именно музыкального чувства ритма.
И поэтому «Крысолов», для меня во всяком случае, это одно из самых убедительных решений эпической задачи. Не говоря о том, что там сама проблема, сама легенда о Крысолове трактована очень интересно. Естественно, «Серые крысы» — стихотворение Гейне, первое стихотворение о пролетариате и о засилье посредственностей («В той стране, где шаги широки, назывались мы…» — большевики) — для Цветаевой это, конечно, один из источников, тут ясно совершенно. Но проблема-то в другом: для нее одинаково невыносимы как для поэта обе крайности — и пролетарии-крысы, и буржуа-гаммельнсы. И дети тоже буржуа, потому что они идут за обещанием перл и за возможностью не ходить в школу. Единственный герой для Цветаевой — это музыка, музыкант, носитель этой греховной убийственной прекрасной музыки. Все остальное не имеет смысла.
Да и кстати, революция только в том смысле состоялась, в каком она имела вот этот музыкальный смысл. Пока была музыка, была революция. А потом все закончилось. Музыка соблазняет человека, но верить ей нельзя, потому что она ведет в реку, ведет в Везер. Вот в чем собственно проблема. Для меня как раз «Крысолов» — поэма о тщетности социальных преобразований и о великой обманчивой роли музыки, о том, что музыка (которую, кстати, слышал, например, Блок в революции), эта музыка ведет к гибели. Она сначала приводит к гибели крыс, а потом приводит и обывателей. Кстати говоря, у Цветаевой там с поразительной точностью предсказано (это я рано, слава богу, понял), предсказан 68-й год — сытые бунты детей, бунты от сытости.
Цветаева поздняя — это уже не поэзия или, вернее, отход от поэзии сознательный. У нее случаются ренессансные совершенно возвращения к лирике, как, например, потрясающее «Ты стол накрыл на шесть душ» или «Тоска по Родине! Давно…», но в целом она отходит от поэзии. Для нее это годы прозы.
