«Очень хочется услышать ваше мнение о Селине. Не могу понять, почему этот мрачный мир, сомнительные люди, неудобный язык оказываются столь притягательными. Ощущение, будто входишь в холодную воду, но привыкнешь — и вылезать не хочется. Не кажется ли вам, что идея коллаборационизма близка русскому человеку и вообще комфортна?»
Ну, с той разницей, что русский человек захватил себя сам — наверное. Если же говорить всерьез, то Селин приятен потому, что он вытаскивает наружу ваше подсознание, то, что вы не решаетесь назвать своими именами: как вас раздражают люди, как они бесят, как вообще все противно. Мне кажется, как бы Селин позволяет вам быть плохим.
«Читаю ваш роман «Июнь»,— спасибо. — Сразу же на 34-й странице наткнулся на выражение, которого не существовало в сороковом году — «облом» в современном смысле слова. Неужели для вас не принципиально, чтобы речь персонажей прошлого соответствовала времени?»
Послушайте, я с этими персонажами очень много общался: с моим дедом, с моей бабкой. Это люди конца тридцатых годов. Слово «облом» существовало гораздо раньше в этом значении. Вспомните фамилию Обломова. «Обломайся» — это вполне естественное слово для городских окраин. Вот я говорю, у нас там был спор насчет того, существовало ли слово «секретутка». А потом его нашли у Домбровского в тексте тридцатых годов или о тридцатых годах. Существовало это слово. Не надо думать, что речь тридцатых годов сильно от нас отличалась. Почитайте пьесы Арбузова, которые, может быть, во многом лакируют действительность, но в речевом отношении довольно точны.
Да и потом, понимаете, ведь компания моего деда, с которой он вместе работал на заводе АМО (впоследствии ЗИЛ), собиралась у нас дома, и я слышал их речь. И она очень мало изменилась по сравнению с тем временем. Я видел их стенгазеты, которые они рисовали, они у них сохранились. Я слышал и шуточные частушки, которые они сочиняли друг про друга. Я эту речь знаю, поэтому мне не надо стилизоваться искусственно, чтобы ее каким-то образом воспроизвести.
«Расскажите о Вячеславе Иванове. Меня поражает то, как мало людей о нем знают. Для меня он всегда был одним из божьих чудес, которые явно свидетельствуют о божественном присутствии».
Я не могу так о нем сказать, потому что это бы значило уж очень как-то преувеличить нашу близость. Для меня гораздо больше о божественном присутствии говорят другие люди, которых я знал: Владимир Вагнер, скажем, или Леонид Мацих. Но Иванов, на мой взгляд, олицетворял собой очень редкий в России тип ученого, которому от государства нужно только одно: не мешай. Вот это очень важная, по-моему, вещь.
«Верил ли Твардовский в последние годы…»
Не открывается вопрос. Сейчас.
«Как называется жанр, в котором под картиной в истерической форме одним предложением описано изображаемое на ней?»
«Лубок» он называется
«Зачем Гибсон в «Апокалипсисе» показывает жестокую цивилизацию майя? И что символизирует в финале прибытие европейцев?»
Андрюша, хороший вопрос, и спасибо вам за него. Если у вас будет время, найдите… Грех на себя ссылаться, но там я это подробно расписал. Найдите в Сети мой текст, который называется «Пятнадцатая баллада», и там это подробно расписано.
Если в самом общем виде, то, конечно, ужасно, когда тебя угнетают жрецы. Но потом приходит сила, которая страшнее жрецов, сила, которая вообще упраздняет твой мир. Приходит новая простота и уничтожает высокую сложность. И не о чем здесь, по-моему, говорить. Приходится защищать страшный жестокий мир, в котором тебя хотели убить. Мою сложность, сложность моего мира очень многое отменило. Как бы вам сказать? Я был законченным антисоветчиком по своим взглядам, и я остаюсь им. Но то, что погубило Советский Союз, было хуже, чем Советский Союз. Вот про что фильм «Апокалипсис».
