Знаете, что-нибудь по технике секса, мне кажется, все-таки, потому что если двадцатишестилетнему молодожену хочется почитать, то что-то не так с его личной жизнью. Обычно это время, когда… Помните, вспоминается поневоле Данте: «И в этот день мы больше не читали». Мне кажется, что… Хотя у Жолковского описан эпизод, когда молодая пара… ну, не очень молодая, но очень страстная, читает «Это я — Эдичка» в постели. Вот эту книгу можно подарить.
«Можно ли переводить что-то, что ты понимаешь не вполне? Я перевел «Северный цвет» БГ, но не могу сказать, что понимаю этот текст полностью, по крайней мере умом».
Дима, ну тогда вы просто не переводите, а создаете вариации на тему. Надо это просто осознать. Потому что, видите ли, в том, чтобы написать вариацию, нет ничего плохого. Ну вот, скажем, Симонов перевел киплинговскую «Литанию», «Молитва безбожника» она у него называется («Серые глаза — рассвет»), совершенно гениальное стихотворение. Во-первых, он опустил рефрен. А функция рефрена вообще очень важная — это как бы метафора хода времени. Припев движется, рефрен стоит на месте — и вот эта дельта (зазор) становится видна именно благодаря рефрену. Во-вторых, он вообще довольно вольно переводил. Скажем, киплинговские «Эпитафии», которые он перевел блистательно, в его исполнении приобрели совершенно новые коннотации. Ну и потом, все-таки это получились превосходные русские стихи, первоклассные.
Ну, все я не вспомню. Просто я помню очень хорошо эти стихи…
Ну, это очень сильно измененный текст, но получается такая вариация на тему. Ничего нет дурного в том, что вы напишете вариацию на тему БГ, тем более что точный и дословный перевод его песен, я думаю, и невозможен. Более того, БГ иногда ставит слова под таким странным углом, что они сами начинают выглядеть переводом с какого-то неведомого языка. И думаю, что в английском это просто непередаваемо.
«В какой момент жизни совершается выбор в сторону архаики либо модернизма? Сознательный ли он? От каких факторов зависит? Один из ваших героев Варченко родился таким, гены ли сделали его такого?»
Варченко — это герой такого романа «Остромов», имевший совершенно реального прототипа Барченко, который тоже был такой конспиролог и архаик. Видите ли, какая история. Меня в последнее время вообще очень занимает вопрос: а что предрасполагает человека, что его сподвигает, скажем, верить пропаганде или не верить? Вот в чем ключевая устойчивость? В чем тот краеугольный камень, который одного заставляет радостно верить любой пропаганде, а другого — наоборот? Почему один гипнабелен, а другой — нет?
Вот я, например, оказался совершенно негипнабельным, хотя уж какие замечательные профессионалы со мной работали. Я просто не воспринимаю чужую волю, которая пытается подчинить мою. Ну, для того чтобы тебя загипнотизировали, надо этого хотеть. И я думаю, что здесь примерно та же предрасположенность, что у наркомании, ведь один может стать наркоманом, это доставляет ему наслаждение, а другому дороже всего цельность его сознания. Сколько замечательных людей сознательно отказались от экспериментов с ЛСД, когда это было еще вполне возможно, просто потому, что им дорога была трезвость ума. А вот другим, наоборот, таким как Лири или Керуак, им интересно было посмотреть на собственное измененное сознание.
