Фаулз, раз уж вы о нем спросили, Фаулз — гений отыскания неразрешимых коллизий. Ни одну коллизию в его романах нельзя разрешить, и всегда есть развилка, есть два ответа. Почему собственно две женщины так его всегда и занимали, вот этот секс с двумя? Скорее, здесь не метафора нужна для эротики, а эротика для метафоры, уж если на то пошло. И тем не менее Фаулз, ставя всю жизнь серьезные и подлинно неразрешимые вопросы, никогда, ни на секунду не позволяет себе быть скучным. Вы просто вспомните, какое напряжение действия в «Женщине французского лейтенанта» — при том, что это нарочито стилизованный под старину, под Викторианскую эпоху (и даже раньше), сугубо интеллектуальный роман. Но читается он не с меньшим удовольствием, чем смотрится замечательная картина с Мерил Стрип. Я уже не говорю о напряженной, всегда интересной, всегда неожиданной и острой фаулзовской эротике.
Вот прочел я сейчас, допустим, «Slade House», переведенный у нас (очень хорошо, кстати, переведенный) как «Голодный дом», Митчелла. Митчелл, конечно, не фаворит мой. И «Облачный атлас» мне представляется все-таки скучноватым произведением, но это писатель тоже первого ряда, хотим мы того или нет. Как он умеет быть интересным! И как он рефлексирует по этому поводу. Он все время сам себе напоминает, что приемы, которые он использует, старомодны (ну, например, объявить все сном в последний момент), но при этом он держит напряжение, от него не оторвешься.
Вот тут вопрос про Кельмана. Кельман, конечно, тоже не фаворит мой. И «Измеряя мир» — наверное, все-таки роман, который можно было бы написать и поувлекательнее. Но все время Кельман тоже следит за тем, чтобы в читательскую плоть вставлять, внедрять, вживлять какие-то крючки и подергивать за них.
То есть обязанность быть читабельным, обязанность быть увлекательным — это не последняя из читательских… то есть писательских обязанностей. Потому что наша литература ведет себя так, как будто она никому ничего не должна. Как Пастернак писал, это «надменный нищий», то есть у него из всего капитала только надменность. А почему я буду читать вашу книгу? Что вы мне нового скажете о человеке и мире? Где ваша ошеломляющая свежая мысль? А если ее у вас нет, то где у вас хотя бы ремесло? Понимаете? Потому что ремесло в писательском деле, грех сказать, ну, это не последняя вещь. Книга должна удивлять, возмущать, провоцировать, смущать. Она может вызывать негодование, как у кого-то вызывает, например, «Лолита». И Набоков, конечно, закладывал этот провокативный смысл в роман, который по природе своей совсем не провокативен и даже, я бы сказал, традиционно-моралистичен. Но книга должна читателя выводить из обычного состояния. Как говорил Кустурица, поклонником которого я не был и в лучшие его годы: «Хороший фильм человек должен смотреть с температурой 37,2. А с температурой 36,6 — это маловато».
«Над чем смеется Михалков в «Неоконченной пьесе для механического пианино»?»
Андрей, он смеется над Абрамом Роомом. Если вы посмотрите его замечательный, на мой вкус, фильм «Преждевременный человек», наверное, лучшую картину Роома после «Третьей Мещанской»… Потому что «Строгий юноша» мне совсем не нравится, «Гранатовый браслет» — тоже. А вот «Преждевременный человек» — это фильм новаторский. Многие его приемы и даже отдельные реплики позаимствованы Михалковым. Но как правильно сказал Игорь Иртеньев: «Над чем смеемся мы, над тем шестидесятники плакали». Вот фильм Михалкова — это не более чем постмодернистский экзерсис на тему очень серьезной экранизации Роммом горьковской незаконченной (тоже незаконченной) пьесы «Яков Богомолов». Вот и все. Вы увидите там абсолютно дословные совпадения, просто надо знать контекст.
«Является ли денежная притягательность и творческая успешность взаимообуславливающими явлениями?»
Ну, это имеется в виду моя недавняя лекция на тему денег в русской культуре, по поводу которой в «Снобе» появилась просто статья, изумившая меня своей примитивностью. Все-таки простите меня, я не очень понял, кто автор, не понял, каковы его заслуги. Но просто настолько не понять, о чем идет речь! Это надо сильно стараться.
