Кстати, хочу сразу ответить многочисленным весьма людям, которые меня опять-таки спрашивают, почему я им не отвечаю на регулярно присылаемые письма с их стихами, прозой и так далее. Я не отвечаю, еще раз говорю, только тем, кто мне показался не очень интересным. Если вы настаиваете, чтобы я вам просто прямо, открытым текстом сказал: «Простите, пожалуйста, мне не понравилось», — я могу это сделать. Но зачем? По-моему, это совершенно лишнее.
Да, спасибо вам, что вы тоже помните Георгия Семенова.
«Ваше мнение о поэте Геннадии Русакове, в том числе о его переводах? »
Виталий, я вообще очень хорошо отношусь к Геннадию Русакову. Конечно, его цикл на смерть жены — это потрясающее событие культурное. Но мне кажется, понимаете, Геннадий Русаков завис в какой-то такой странной области. В российской поэзии есть такие авторы, которым чуть-чуть не хватило до попадания в первый ряд. И мне кажется, что поэзия Геннадия Русакова еще не оформлена окончательно, тут есть еще какие-то варианты. Он находится в процессе, мне кажется, хотя ему уже за 70 и он уже получил премию «Поэт», и уже у него свой прочный круг, мне кажется, он в процессе формирования. Ну, он поздно начавший поэт, и поздно начавший писать, и поздно начавший печататься. У него, мне кажется, есть перспектива… Он движется в сторону интеллектуализма. Он, мне кажется, эволюционирует в сторону Чухонцева. Вот Чухонцев всегда был и остается поэтом с глубочайшим подтекстом. Мне кажется, чем интеллектуальнее, может быть, в каком-то смысле суше, многозначнее станут стихи Русакова — тем ближе он будет к этому попаданию в окончательный первый ряд, в золотой ряд русской поэзии. Потому что мне кажется, что иногда в стихах его есть какая-то недоговоренность. И больше того — он все время останавливается в шаге от окончательной формулировки, так мне кажется.
«В свое время мне понравились воспоминания Катаева — «Алмазный мой венец», «Трава забвения». Жаль, что таким волшебным языком замечательный писатель не воспользовался в художественной литературе».
Нет, ну что вы? Это неправда. Он, конечно, воспользовался. И более того, «Алмазный мой венец» — это, Игорь, совсем не мемуар. «Алмазный мой венец» — это беллетризованная биография, это проза. И искать в ней источник сколько-нибудь точных оценок и биографических сведений не следует. Катаев очень пристрастен. В каких-то отношениях он чрезвычайно точен, в каких-то — очень приблизителен. И конечно, говорить о Катаеве как о плохом прозаике, совершенно неверно. Катаев писал именно так. «Трава забвения» — вообще повесть. И история Клавдии Зарембы, скажем, там — это чистый плод вымысла катаевского. Бунин и Маяковский там тоже очень сильно преломлены и искажены. И собственно мы не вправе требовать от него документальности.
Я уже не говорю о том, что вся тетралогия «Волны Черного моря» тоже очень хорошо написана. Она далеко не вся хороша художественно — просто потому, что Катаев вообще не мыслитель, он блестящий изобразитель, но совершенно не думатель. Он очень точно и эмоционально переживает ностальгию, старость, страх смерти, ужас невозвратимости, красоту мира чувствует по-бунински, но, как и его учитель Бунин, он гениальный изобразитель и совершенно не думатель. Поэтому он как раз художник par excellence.
Что касается «Алмазного венца» как источника информации — на эту тему есть подробный комментарий Лекманова и Котовой, где разобраны большинство аллюзий, отсылок. С чем-то я согласен, с чем-то — нет, тем более что там оценочный элемент довольно силен. Но это комментарий замечательный, и без него чтение книги, конечно, далеко не так увлекательно.
«Собираетесь ли вы писать биографии Ахматовой и Есенина? »
Про биографию Ахматовой я уже говорил. Это не биография, а публикация некоего архивного труда человека, который долго ей помогал издали. Есенинскую биографию я не только не планировал, но собственно никогда о ней и не думал.
«Читали ли вы исследования Пайпса и Булдакова на тему революции в России? »
