Я очень вообще люблю эту тему, ведь и 1812 год с точки зрения Клаузевица — поражение России. Вот, кстати говоря, интересный пример подбора документов, она сплошь почти состоит из документов, подбор документов с этой точки зрения — это книга, составленная Понасенковым Евгением. Только что она была презентована, «Первая научная история войны 1812 года». Конечно, это сильно сказано, первая научная история, но подбор документов с этой стороны действительно проливает известный свет на природу советского мифотворчества.
Но дело в том, что превращение морального или даже физического поражения в высокую духовную победу — это и есть главный сюжет русской литературы. Это и сюжет «Слова о полку», непобедимость России, незавоевываемость России, именно потому, что она из поражения делает шанс, трамплин, победу.
Еще раз говорю, книга Клаузевица о 1812 годе, я купил ее, помнится, в Бородинском музее, она очень полезна и наглядна. Я детям оттуда зачитываю всегда, когда речь идет о «Войне и мире», огромные куски. Ведь действительно, «Война и мир» — это об иррациональной победе. И в этом-то и заключается величие русской литературы — неправильный роман о неправильной войне.
«О чем Горин написал «Тот самый Мюнхгаузен»? Неужели это история об убитом таланте?»
Нет, почему, что вы. Это история о нонконформизме, о том, как человек готов скорее умереть, чем отказаться от своего мифа. О том, как миф, ложь, вымысел важнее и прекраснее выгоды и правды.
«В чем смысл рассказа Остапа Бендера о Вечном Жиде?»
Ну, это, по-моему, довольно легко понять. Это попытка приложить вечные мифы к советской власти. Ильф и Петров довольно наглядно показали, что советская власть, как к ней ни относись, а она рассталась со старыми святынями, и окажись… Ну как вам сказать, Вечный Жид — это такая пародийная версия легенды о Великом инквизиторе. Вот у Достоевского история о том, что если бы Христос появился, его бы арестовали. В пародийной версии у Ильфа и Петрова это история о том, что Вечного Жида в результате сделали не вечным, потому что он попал в советскую власть. Это нормальная такая история, глубоко пародийная.
Да, собственно говоря, ведь общеизвестно, что Ильф и Петров сочиняли пародию на всю русскую литературу, у них не случайно был псевдоним «Толстоевский». Отец Федор подписывается как Достоевский, «Твой вечно муж Федя». Ну и легенда о Вечном Жиде — это такая довольно жесткая история о том, что в Советском Союзе не осталось ни морали, ни мифологии, ни сакральности, никакой святости.
Другое дело, что Бендер все равно оказался в конечном итоге христологическим персонажем, и авторы, сочиняющие плутовскую пародию на христианство, на Евангелие, оказались гораздо большими христианами, чем предполагали. Тут вопрос, что вы правы, может быть, спасибо большое, в своем домысле о Евангелии как праплутовском романе.
«Ну а как быть тогда с Зороастром, или с Конфуцием, или с Лао-Цзы, или с такими персонажами, как Будда, в какой степени они могут быть названы трикстерами?»
Ни в какой. Это совершенно другие религии с другим нравственным посылом, и книга, лежащая в основе этих религий, она написана в другом жанре. Больше вам скажу, пожалуй, интересное развитие этой темы, если бы вы захотели это сделать, оно могло бы пойти по линии книги Ницше. Почему все-таки так говорил Заратустра? Ведь собственно то, чему учит Ницше в этой книге, к зороастризму не имеет почти никакого отношения. И может быть, действительно книга Ницше — это как раз опыт трагической борьбы с христианством в самом себе. Потому что книга его, если так ее рассматривать, здесь прав Пастернак, он подходил к христианству, только с другой стороны, остановился в шаге от него.
А это все потому, что интерес к Востоку, к восточным религиям, к восточным жанрам всегда на Западе останавливается в полушаге. И поэтому и Гессе в «Сиддхартхе», и Ницше в «Заратустре», и Киплинг в своих индийских сказках, они остаются западными людьми. Они сочиняют… Вот это интересно, «Паломничество в Страну Востока» тоже, это получается глубоко христианская литература. А для того чтобы написать что-то аутентичное, надо обладать восточным менталитетом. «Запад есть Запад, Восток есть Восток». Они могут очень многому друг у друга научиться, но стать друг другом они не могут. Поэтому жанр Евангелия — это жанр романа-странствия, а жанр «Махабхараты» — это другой жанр, ничего не поделаешь. И так далее.
Кстати, даже вы пишете, что Гильгамеш, наверное, тоже трикстер — нет, и Гильгамеш не совсем трикстер. Это еще, правда, до разделения на Восток и Запад, но это тоже не евангельская история. Там мотив странствий есть, а мотива чуда, воскресения, сложных отношений с отцом, отношений с женщиной — этого там еще нет, или есть в таком самом зачаточном, традиционном виде.
