«Как вы относитесь к творчеству братьев Ибрагимбековых и Анара?» Я очень люблю Ибрагимбековых. И у Максуда есть прекрасная повесть «За всё хорошее — смерть» («И не было лучше брата» — хорошая вещь), и у Рустама гениальные сценарии, по-моему. Анара я мало читал, но повесть «Контакт» принадлежит к числу лучших образцов советской фантастики. Почитайте. Она, по-моему, есть в сети. «Контакт» — повесть, кажется, 1979 года. Очень страшная. Хорошая история! Действительно такая история безумия. Нет, Анар — большой молодец.
«Как отражена тема лишнего человека в американской прозе XX века?» Хемингуэй — пожалуйста. Только американский лишний человек — это не самый слабый, как часто бывает у нас, и не самый нудный, а самый сильный. Вот [Гарри] Морган, отчасти Ник Адамс в его ранних рассказах. Отчасти, может быть, «По ком звонит колокол», там они все более или менее лишние, хотя это здорово. Да и старик Сантьяго — тоже лишний человек. Больше всего это у Хемингуэя. Отчасти это, наверное, Боб Слокум в очень хорошем романе [Джозефа] Хеллера «Что-то случилось», но он не лишний, а это своеобразная эволюция маленького человека. Главный у нас специалист по лишнему человеку — это, конечно Хемингуэй.
«Вы любите повторять, что „Обломов“ — скучный роман. Не кажется ли вам, что самое занудное там — это совместная жизнь Оли и Штольца, а не лежание на диване или сон?» Глубокая мысль. Лежание на диване — там очень насыщенное занятие. Многие спрашивают, буддистский ли это миф. Да, наверное, буддистский, только Гончаров об этом не знал.
«Вслед лекции о „Мастере и Маргарите“: зачем в романе Гелла?» Хороший вопрос. Мы сейчас как раз разговаривали с друзьями о понятии «кластер», которое ввёл Жолковский, или как он называет это — «мотивный комплекс». Почему-то в свите Сатаны должна быть женщина. Ну, как в свите Штирлица (Штирлиц — это такой тоже своеобразный извод Бендера и Воланда, об этом у меня сейчас большая статья выйдет в «Новой Газете») радистка Кэт совершенно необходима. Кэт — это такая Гелла своего рода. Женщина нужна в свите героя, точнее — в свите антигероя, в свите пограничного героя. Да, наверное, нужна. Гелла необходима потому, что за ней стоит очень богатая мифологическая традиция. Но Гелла ещё нужна и потому, что чем больше в романе будет голого тела, тем больше, тем сильнее он должен был подействовать на своего главного и единственного читателя. Так мне кажется.
«Возможно ли в наше время существование человека, являющегося моральным авторитетом, — а то! — для всего народа или хотя бы для большей его части?» Да, конечно. Только авторитет этого человека будет определяться не его мировоззрением, не его взглядами, а его страданиями, его опытом, может быть его деньгами или их отсутствием — то есть биографическими факторами в большей степени, чем философскими.
Да и потом, у нас есть такой человек для 86 процентов, он для них безусловный моральных авторитет. Просто в чём проблема? Во-первых, их не 86 этих процентов. А во-вторых, их отношение к моральному авторитету (и вот что мне очень горько) — это отношение скорее пофигистическое, иррациональное, безразличное, умеренно одобрительное: «Вот пока он нам нравится — он нам нравится. А сделает что-нибудь не так — и мы сразу передуем», — оно во многом определено его статусом.
Может быть, я даже и жалею, что в России сейчас нет настоящей фанатической любви к власти. Почему я об этом жалею? Потому что, когда тебя бьют по морде, ты можешь сформироваться ещё как человек; но когда тебе плюют в морду, ты довольно быстро начинаешь себе внушать, что это дождик. То есть нет настоящей веры, поэтому и оттепели быть не может. Этот заморозок на холсте нарисован. Это не заморозок, вот в чём всё дело. При заморозке все дурные запахи замерзают, всё зло примерзает. А это разгул цинизма, разгул преступности, вседозволенности, лжи — всё можно! Вот в том-то и ужас, что нет ничего, что было бы нельзя.
Меня тут пригласили на один конгресс по тоталитаризму и предложили сделать доклад о том, что в России запрещено. Я говорю: «Это совершенно неинтересно! Давайте я сделаю доклад о том, что в России разрешено, — и придём к выводу, что разрешено всё». Говорить можно всё, делать нельзя ничего. Это верно. Но в том-то и ужас, что в России нет фанатической истовой веры. Но и моральных авторитетов, моральных контравторитетов, к сожалению, тоже нет. Это очень горько.
«Мысль об эволюционном разветвлении человечества характерна для российской действительности с ее классовым расслоением, но она с трудом может быть осмыслена обществом, где нет пропасти между интеллигенцией и остальной частью народа, — покажите мне такое общество. — В чём, по-вашему, состоит принципиальная разница между люденом и человеком „интеллигентного строя души“, которые существовали и в царской России, и в Советском Союзе?»
