Я рискну сказать: что такое Майринк на фоне Перуца? О Перуце знают единицы. Ведь Лео Перуц… Ребята, если кто-то действительно… Тут просят меня порекомендовать книгу, от которой не оторваться. Если действительно есть книга, от которой не оторваться, то это «Маркиз де Болибар». Вот это сюжет! Вот он придумал! Не зря Перуц был математиком. Он с математической точностью придумал сюжет. Там трюк такой, что сама судьба сводит приметы, события, и так точно они нанизываются, что события происходят. Но там математически точно выстроена фабула, что именно эти три приметы должны совпасть — чёрный дым и ещё что-то (сейчас не вспомню). «Маркиз де Болибар» — это действительно гениальная книга. И «Прыжок в ничто», конечно, замечательная вещь. Но самое лучшее — это «Мастер Страшного суда». Я думаю, что «Мастер Страшного суда» — это один из величайших готических романов, вообще написанных в XX веке (готических именно в смысле мрачности мировоззрения). Но Перуца кто знает? Перуца знают десять человек каких-то. Ну, двадцать. Ну, тысяча. Это, конечно, стыдно.
«Что вы думаете по поводу книги Анны Немзер „Плен“?» Я не думаю, что стоит человеку, не видевшему войны (во всяком случае, не участвовавшему в Великой Отечественной), о ней писать. Или уж надо тогда участвовать в какой-то другой войне, как Толстой участвовал в Крымской. Но Анна Немзер — очень талантливый человек. «Плен» — очень мастеровитая повесть, она мастеровито написана, на удивление профессионально, — что, наверное, естественно для дочери известного литературного критика [Андрея Немзера], которая с детства растёт в литературной среде и много читает. Пока я вижу именно эту мастеровитость. Ничего уничижительного в этом определении нет. Истории, там изложенные, безусловно, могли быть, но запаха их я не чувствую. Я не чувствую того личного опыта, который может всё в одной детали передать. Но мне нравятся там авторские отступления. Вообще Анна Немзер будет хорошим писателем. Я думаю, что когда-нибудь громкость литературного имени Немзеров будет связана именно с ней, а не с отцом (хотя отец тоже большой молодец).
«Интересно ваше мнение о творчестве Ника Кейва». Если вы имеете в виду «И узре ослица Ангела Божия», то мне когда-то эта книга показалась очень искусственной — искусственно мрачной, искусственно навороченной, — но страшно талантливой, как и всё, что делает Кейв.
«Почему „Эхо“ не перепечатало ваш последний [стих с „Собеседника“ про Жириновского?]» Не знаю. Это они сами без меня решают.
Про Мариенгофа сказал.
«На мой непросвещённый взгляд, вы не поняли „Суринам“». Ну, не понял — так не понял. Во всяком случае, мне… Тут советуют почитать Талмуд. Гностицизм… Ребята, трогательна вообще ваша уверенность в том, что ничего я об этом не знаю. И потом, я дружу с автором «Суринама» [Олегом Радзинским]. О чём мы говорим? Я довольно много с ним говорил об этой книге. Если вам кажется, что вы лучше её понимаете, то и дай вам бог здоровья.
«Я задавал вам вопрос о богатстве, а вы его проигнорировали». Ребята, я не могу отвечать на всё. «Если богатство — это хорошо, то почему человек, получивший богатство, настолько меняется в худшую сторону?» Я не говорю, что богатство — это хорошо. Я просто говорю, что бедность ещё не гарантирует вам моральности.
«Как вы относитесь к [Сэмюэлу] Беккету?» А вот это тот случай, когда я не понимаю и не люблю. Это не моё, совсем не моё. Прозу Беккета я никогда не мог читать — ну просто не идёт.
Вот [Джеймс] Джойс, например. Джойса всегда считают трудным автором, но ведь Джойс весёлый, Джойс смешной. На определённом уровне знания языка, когда «Поминки по Финнегану» не представляют для вас уж такого непреодолимого барьера (к тому же, слава богу, есть подробные комментарии), можно и в этом как-то разбираться, можно оценить джойсовские шутки. Но в Джойсе нет той мрачной и безвыходной напыщенности, которая есть в Беккете, нет этого отношения к жизни, как к тюрьме, как к инвалидности, уродству, несвободе, предсмертию — нет вот этой беккетовщины. И странно, что Беккет, будучи правой рукой Джойса, его помощником и секретарём, совершенно не взял от него вот этой божественной весёлости. Проблема, вероятно, в том, что он пил гораздо меньше.
«Как вы считаете, что в XXI веке может называться искусством?»
Возвращаясь к понятию метамодернизма: всё, что отмечено печатью авторства, печатью личности. Но то, что преодолели наконец этап постмодерна — этап, когда произведение искусства целиком определяется комментарием, характером комментария, комментатором и так далее, contemporary art… Этот период мы миновали. Понимаете, как Люсьен Фрейд обозначил в живописи торжество… Я думаю, что первый метамодернист — это Люсьен Фрейд.
«Интересно ваше мнение и отношение к творчеству Александра Петровича Никонова — [автора] „За фасадом империи“».
