…ну а кагда Юра жинился и Марина радилась ани жили ещё в этай камуналке. но толька им пащисливилась што рядам комната с ихнай комнатай. кто-та палучил другое жильё и там малюсинькая комната асвабадилась. но у тёти Кати комната была пабольше. а эта сафсем малюсинькая. так вот Юра с Галей уже спали в этай малюсинькай комнате. и краватка Маринина там была кагда та радилась…
…а вот деда Йигора млатшую систру. эту Анну. я па-моиму ни видила ни разу.. ну каторая патом за расийскава немца вышла замуш и патом. им пришлось туда. на Урал уехать. из-за таво што он немец…
…и помню што тёти Анин муш был Федя. ну ево звали. он Фридрих но ево звали Федей…»
– …Добрый вечер, Зинаида Владимировна! Извините, ради бога, я сегодня немного задержалась! Как мой Юра сегодня себя вёл? а то мне на него вчера жаловались!
Нянечка из круглосуточного детского сада на Петроградской стороне беспомощно и виновато глянула на кареглазую, темноволосую женщину среднего роста, пришедшую забирать сына, оглянулась на приоткрытую дверь и позвала заведующую:
– Антонина Теодоровна, Вы не подойдёте! Тут за Юрой из старшей группы мама пришла.
У Екатерины, пришедшей за сыном, сжалось сердце и в глазах потемнело. Она выставила руку и схватилась за открытую дверь.
– Что случилось, говорите, пожалуйста, что случилось?! – преодолевая навалившуюся тяжесть, попросила она.
Заведующая вышла из-за двери и постаралась смягчить своё озабоченное и растерянное выражение на лице. У неё это не очень получалось, и улыбка выходила какой-то деланной, ненастоящей, дрянной! Который раз за день она старалась объяснить, как-то убедить сходящих с ума матерей, что приказ об эвакуации пришёл за десять минут до прибытия машины, и, что эвакуация – это даже хорошо, что дети там, где-то в тылу, будут чувствовать себя лучше, чем здесь, где они всё время вздрагивают и вопросительно, и со слезами смотрят на тебя, когда слышат взрывы, а ты не можешь помочь! А что ты можешь? Сохранять спокойствие? А когда самой страшно? Всё произошло так быстро! Сейчас только конец августа, а немцы уже так близко? И финскую границу сумели ведь отодвинуть от Ленинграда год назад! Почему же так быстро фронт подошёл к городу? Почему?
Екатерина сползла по стенке вниз и сидела на полу, ничего не видя перед собой. Нянечка сбегала за водой.
– Екатерина Никифоровна, голубушка, ну же! – хлопотала нянечка и пыталась поднести стакан с водой к губам Екатерины. Что-то говорила заведующая, что-то писала на бумажке и вкладывала её в руку окостеневшей женщины.
Через некоторое время Екатерина поднялась и, ничего не говоря, пошла по Рыбацкой улице в сторону своего дома. Возле подъезда она остановилась, подняла правую руку к голове, провела ладонью по лбу, глазам, щеке и застыла, что-то силясь вспомнить. Или, может быть, заставляя себя думать. Потом она поднялась в свою квартиру в коммуналке, собрала в сумку самое важное и дорогое и вышла, не заперев дверь. И никому ничего не говоря, и не спрашивая разрешения, каким-то чудом она смогла сесть на один из последних поездов, уходящих из Ленинграда в тыл – после этого кольцо блокады закрылось. Из записки заведующей детского сада, которую та сунула ей в руку, она знала в какой город эвакуировали детей. Она добралась до этого города и нашла Юру. В этот же детский дом она смогла устроиться на работу и там вместе с сыном дождалась победы.
Такой рассказ – ну или примерно такой – Илья услышал от тёти Гали, жены дяди Юры. Того самого Юры. Он уже умер. Умерла и его мама Екатерина Никифоровна.
В этот раз Илья ездил в Питер один, без семьи. Хотелось увидеть и тётю Галю, потому что она уже в возрасте, и хотелось её проведать, и двоюродного брата Генку, к которому по наследству перешли фотографии их бабушки Пани, и которые тот не соизволил привезти показать, когда приезжал в Хельсинки (а приезжал не раз!).
