– …Зачем я это вообще делаю? – Илья Ильич не спешил отвечать. Казалось, что он собирает мысли откуда-то из леса за окном, с кончика кожаных коричневых ботинок, по морщинкам в углах глаз. Его лицо изменилось после вопроса так, будто включили или выключили электричество. «Этот человек не умеет скрывать мыслей и настроений. Лицо сразу выдаёт», – подумал Никифор Андреевич.
– Вы знаете, – наконец собрался Илья Ильич с мыслями, – это какая-то необходимость. Что-то росло внутри меня долго и теперь просится наружу, и не удержать уже. Есть, конечно, и вполне простая и понятная мысль о том, что кто-то ведь потом заинтересуется, а спросить – я имею в виду свою семью – а спросить уже и не у кого! Мама как-то рассказывала, как ей звонила женщина знакомая – такая же финка-ингерманландка – чуть мамы помоложе, и расспрашивала о переезде в Финляндию во время войны. Понимаете, когда та была молодая, то ей или было не так интересно знать, или недосуг было, а теперь ей уже и спросить не у кого. Правда этому незнанию есть и другое объяснение: взрослые старались не рассказывать при детях ничего лишнего – дети-то, глупые, могут на улице сказать лишнее, а времена какие были! Старались детей уберечь от неприятностей. Финн – это ведь как клеймо было. Может, позже в хрущёвское, брежневское время уже в лагеря не ссылали, но людей-то уже надломили, страх у них воспитали. Вот и молчали. Мой дядя про свои военные лагерные годы маме моей – своей сестре – только один раз выпивши рассказал.
Илья Ильич замолчал, посмотрел грустно и стал собирать в какой-то порядок толстую пачку бумажных листов. Там было что-то написано рукой, что-то напечатано на компьютере. Были какие-то старые зелёные школьные тетрадки. «Советские еще?» – подумал Никифор Андреевич. Всё это Илья Ильич погрузил в ушастую картонную папку с завязками, глянул на Никифор Андреевич опять и улыбнулся. Он улыбался, но грусть не исчезла.
– Вы не позволите мне – просто интересно, – попросил Никифор Андреевич, – полистать Ваш архив – дорога дальняя.
Нотка сомнения блеснула в серых глазах собеседника. Илья Ильич смотрел внимательно и ответил не сразу:
– Если Вы обещаете брать частями и соблюдать в папке тот беспорядок, который там есть. А то я потом ничего не найду. Ну и поосторожней. И лучше не уносить никуда далеко.
Никифор Андреевич улыбнулся и кивнул понимающе – знакомая ревность.
– Обещаю поосторожнее! Вполне Вас понимаю.
«Да не дай бог, какой-нибудь листок пропадёт! Всё же потом на меня! – промелькнуло в голове Никифора Андреевича, – но раз спросил»…
«…в-опщем забирали… ну мущщин ф первую очиреть…
…ну Ясна што атец старался как-бы на глазах как можна меньше. но ЭТИ. каторые у нАс жили НИ ТРОГАЛИ! атца! а-а те каторые где-та. те магли забрать в любой мамент. но и он асоба в глаза. он фсё время где-та в-опщем так был штоп на глаза ни пападатса. харашо был вот этат крытый-та сарай бальшой. и чирдак там бальшой што.. как чуть мок.. туда.. на чирдак.. спрятатса.. вот так. И ПАТОМ! у самава шкафа систрА спала. ту тоже.. старались прятать. а патом Я. патом Витька и мама с краю. мама как защитница фсех. вот таким вот образам мы были ва время немцеф. правда ни пастаянна.. но.. но и мама гаварила йищё нам павизло што у нас были.. этат.. этат-этат ну. какой-та врач и витиринАр. какии-та в-опщем чины. чиновники. читыри. што ни те каторые прастые салдаты. а самые наглые были эта прастые салдаты…
…эта харашо што вот атец сумел фсё время прятатса. йиво никуда ни назначили. и патом атец ат голада очинь страдал. он палусогнутый был как-рас кагда вот фсё эта начилось-та. патаму-шта. первая зима была О-Очинь галодная… а.. фтарая. зима была как-бы палехче. патаму-шта прадуктаф толкам ничиво не-была. первая зима была очинь галоднай и атец очинь страдал ат голада. он был физичиски в очинь плахом састаянии после лагеря. можит немцы из-за этава йищё йиво как-бы ни взяли. а он тоже мок-бы папасть ф палицаи. или-же ф старасты или кто там йищё…
