Значит, я видел совсем другую женщину. Изголодавшуюся как раз по чувствам и ощущениям. Странно, что Эста тогда этого не заметил. Хотя, смотрел-то он в другую сторону. На меня, как на главную угрозу.
— Вы с ней, правда, пара?
— А ты любопытный сегодня.
Насторожился? Нормальная реакция. Жаль только, невыгодная мне.
— Я серьезно, Эста. Потому что если вы не вместе, как это называется, то…
Не знаю, что. Но он мысленно закончил фразу за меня. Единственно возможным образом.
— Можешь считать, вместе.
Сурово сказал. Вынес окончательный вердикт. Крайне прискорбный, с учетом сложившихся обстоятельств.
— Хорошо, я понял.
— А все-таки, почему спрашивал? Запал на неё, да?
— Какой она вообще человек?
— Странные у тебя вопросы. На самом деле, странные.
Она — звено в цепочке событий. Непонятно, какую именно роль играет, но явно связана с происходящим. Те папки не могли взяться из ниоткуда, чтобы тут же исчезнуть в никуда. Сенатор, опять же. Все это очень важно, даже сомневаться не стоит. Таинственно. Загадочно. Главное, как выяснилось, смертельно опасно для непосредственных участников.
— И все же?
Он замолчал. Метров на триста.
— Она достойна большего, чем имеет.
О, снова та же песня? Эсту послушать, так у него все поголовно исключительны и достойны. Начиная с меня.
— Она… Умная. Образованная. Скромная. Очень скромная.
Последнее уточнение, скорее всего, относится к тому, что парочка до сих пор не вступала в интимные отношения. Неприступная гордячка, значит? Не удивлюсь, если эта маска надевается только для сеньора Норьеги. А раз так, вполне возможно, Глория и впрямь имеет на него виды. Заманивает. Иначе давно отказала бы.
Что ж, остается порадоваться за Эсту: он, оказывается, завидная партия. По крайней мере, для работниц муниципалитета.
— А чем занимается? Ну, помимо уроков?
— Работает в том же отделе, что и я. Социальный надзор.
Понятно тогда, откуда появились досье на жителей Низины. Весь вопрос в том, зачем они понадобились сенатору.
— Давно работает?
— Я уже говорил, что твои вопросы мне не нравятся?
В мусорной конторе душ был просто восхитительным. Не вечно противно-теплым, как дома, а любой на выбор: хочешь, тебя начинают бить чуть ли не кристаллики льда, а потом шпарит кипятком до полного изнеможения. Снова, снова и снова. Так хорошо, что не заставить себя вылезти из кабинки.
А когда все-таки выползаешь, чувствуешь настоятельную потребность вернуться и поплотнее задвинуть дверцу, лишь бы не встречаться с начальницей.
— Доброго вечера, сеньора.
Хорошо бы сейчас здесь оказался Хозе. Понял бы, что все его утренние сетования напрасны: во взгляде Долорес не наблюдалось ничего женского, одна угроза, замешанная на чем-то вроде страха.
— Добрым он точно уже не будет. Как и завтрашнее утро. Как и все последующие дни.
— Есть повод печалиться?
— И ещё какой! Свежевымытый.
— Сеньора?
Она подошла ко мне вплотную.
— От тебя много неприятностей, Франсиско. Больше, чем я видела за весь предыдущий год. Да даже за всю мою жизнь, если уж на то пошло. Можно сказать, ни дня не проходит, чтобы…
— Я не собирался находить тот труп.
— О, охотно верю! Только все же нашел.
Ну что тут скажешь? По-своему она права: куда ни сунусь, возникают проблемы. Но неужели дело во мне одном?
— Сеньора, мне нужна эта работа.
Смотрит она пострашнее сержанта. Тот просто боялся, а Долорес перешагнула рубеж и готова действовать любым образом, если придется.
— Но я уйду, только скажите.
— Может и скажу.
Толстушка повернулась ко мне спиной. Вдохнула влажный воздух душевой.
— Знаешь, как говорят? Держи друзей близко к себе, а врагов ещё ближе.
Наверное, это была попытка провокации. Согласно представлениям Долорес о природе моего истинного участия в «неприятностях». Поэтому я промолчал и не сдвинулся с места, пока начальница не ушла. Медленно-медленно.
Допускаю, что она потом ещё и подглядывала. Пока одевался. Но пряталась хорошо: ни разу не попалась на глаза. Как, впрочем, и кто-либо другой, кроме…
Острые коленки сиротливо высовывались из-под рваного кружева шали. Сдвинутые вместе. А стопы были косолапо расставлены, носок к носку. И даже если бы у Лил имелись лишние пальцы, на её обуви это не отразилось бы ни малейшим образом: три веревочки и подошва — полная свобода движений.
— Ты что здесь делаешь?
Она подняла голову и зевнула. Сладко-сладко.
— Тебя жду.
— Долго ждешь?
Глупый вопрос, конечно. Если успела задремать — уж всяко не меньше часа.
— Дождалась же?
Вот так всегда. Только начинаешь верить в то, что кошка стала домашней, а она выпускает коготки.
— Тогда просыпайся и пойдем.
Вечерний автобус отъехал от остановки прямо у нас перед носом. То ли водитель и сам подремывал за рулем, то ли решил повредничать из солидарности с калекой, прохлаждающимся в госпитале: должен был нас видеть, но не подумал притормозить.
— Надо будет снова зайти в муниципалитет.
— М?
— Написать ещё одну жалобу. На некорректное поведение работников транспортных организаций.
— Ты про что это?
— Забудь. Так, думаю вслух.
— Думать нужно головой, а не языком. Язык, он для того, чтобы говорить. Человеку с человеком.
