— Я думал, больше не придешь.
— Размечтался! Я же говорила: не отстану. Никогда и ни за что.
Ладно хоть уже смотрит не так обиженно. Отошла, наверное. Или затаилась, чтобы выбрать момент и нанести сокрушительный удар.
— Чего делал-то весь день? Рассказывай!
— Железо водой поливал.
— Это зачем?
— Машины мыл.
— А, понятно… Значит, трупов не было?
И не поймешь, притворяется или впрямь вернулась к прежней легкомысленной манере болтать обо всем на свете.
— Ни одного.
— У-у-у, жаль!
А мне-то как жаль. Новый труп — новый шанс отсидеться в полицейском управлении хотя бы до утра.
— Тебе на ужин что сготовить?
Положение усугубляется. Сначала были разговоры, теперь дело дошло до еды.
— Ничего. Я не буду ужинать. Не успею.
— Это почему?
— Надо кое-куда сходить.
— Куда?
Взгляд, полный искреннего интереса.
— Пригласили на встречу.
— Кто?
— Сенатор. И не раскатывай губу, Эста тоже туда идет. Похоже, предстоит скучный серьезный разговор.
— Сенатор?! — Подскочила на месте. — Вот так, запросто, тебя пригласил? В свой дом?
Строго говоря, домом особняк на камино Норте назвать трудно. Именно что место деловых встреч. И кстати, рассчитанное в основном на дела «местного значения»: с соратниками и влиятельными людьми Джозеф встречается совсем в других резиденциях.
— А ты в таком виде… А ну, быстро в душ!
Нормальный у меня вид. И вообще, мылся уже. После работы.
— Давай-давай! А я пока найду, что тебе надеть.
Вот это пугает не по-детски.
— Кому сказано? Не тяни время!
На выходе из душа она ждала меня с целым ворохом в руках. Подозрительно синим сверху.
— Я все-все зашила! Как знала, что понадобится.
Ах, чертовка… Значит, не только нитки она тогда искала. Вернулась и подобрала все пакеты.
— И волосы пригладь. Да не так! Дай, я сделаю.
Зеркало в доме Ллузи было всего одно, мутное, как жизнь самого хозяина. Но отражение просматривалось. Достаточно ясно, чтобы…
Это был кто-то чужой. Незнакомый. Давно забытый.
— Смотри, какой ты красавец! Настоящий принц. Или даже ангел.
С чудовищной душой, как мне тогда сказали. Одна настырная коротышка. Забавно, но до сих пор она толком и не вспоминалась. Времени для размышлений не находилось. Впрочем, желания — тоже.
— Ангел…
Девчонка качнулась, как маятник. Налево, направо.
— Лил?
Вздрогнула, почувствовав мои ладони на плечах.
— Что с тобой?
— Да как-то все… кружится…
Я донес её до кресла. Усадил.
— Так лучше?
— Умгум.
Тяжелые были два дня. Нервные. Неудивительно, что даже у такой заведенной пружины, как Лил, могут вдруг закончиться силы.
— Эй, а ты чего садишься?
— Не пойду никуда. Вдруг тебе станет хуже?
— Ничего со мной не станется. Иди.
А сама смотрит… Ну прямо-таки, страдалец страдальцем. Только, пожалуй, взгляд не как у святых мучеников на соборных мозаиках. Растерянный. Тех-то нам вечно представляют людьми, которые знали, на что идут, и принимали свой удел с покорностью и смирением. Что же касается Лил…
— Опоздаешь!
— Тебе не терпится, чтобы я ушел?
Отвернулась. Обиделась, что ли?
— Мне особо незачем идти на эту встречу. Правда. Сенатор не может предложить мне то, чего я… Просто не сможет. А на меньшее соглашаться смешно.
Узкая ладонь легла на мои пальцы.
— Ты странный.
— Разве?
— То, что сейчас сказал… Женщина ведь должна быть счастлива, услышав такое?
— Какое?
— Ну, про сенатора. Про встречу. Что откажешься от неё.
— Если это необходимо. Тебе.
Вздохнула. Глубоко и как-то тяжело.
— Вот и говорю: странный. Твои слова. Они совсем легкие. Пушинки-перышки.
— Не понимаю.
— Все, что ты решаешь, точно такое же. Легкое. Будто ничего для тебя не стоит.
Ах вот что её удивляет… Ну да, ещё на причале было ясно. Я должен был вести себя иначе. Не рисковать, например. А сейчас — не расшвыриваться шансами. Ей, наверное, представляется, что мне под ноги сыплют золото и прочую драгоценную чепуху, а я этого не замечаю и успешно втаптываю дармовые сокровища в грязь.
Эх, девочка! Тебя можно было бы пожалеть, если бы ты не была самой собой.
— Если ты про жизнь, то я сам назначаю ей цену.
— И какая она, цена?
Да ни гроша. После того, как владел всем миром… Ну, практически всем. В конце концов, Санта-Оза — почти что вселенная. Моя личная. Должна была ею стать. А теперь что? Ни мечты, ни надежды. Есть только шальная тяга проверять при каждом удобном случае, насколько у Тебя, Господи, хватит терпения.
— Ты плохо себя чувствуешь. Может понадобиться помощь.
То ли всхлипнула, то ли фыркнула.
— И что ты сделаешь?
— Все, что смогу.
— А многое ты можешь?
— Я же сказал: все. Кому-то пределы моих возможностей покажутся смешными, но других у меня нет.
— А вдруг появятся? Сенатор же зовет тебя не просто так. Вдруг он собирается…
Поднять меня из грязи в князи? Ага, как же! Хорошо, если не позаботится, чтобы все мы благополучно замолчали. Навсегда.
— Я в это не верю.
— Без веры жить нельзя.
Падре так твердит на воскресных проповедях, знаю. Когда-то я тоже пытался верить. Пока окружающая действительность не щелкнула меня по носу.
— Жить можно без кучи разных вещей. Не только без веры.
— Но это…
С улицы раздался гнусавый гудок, а следом нетерпеливый голос Эсты:
— Ты готов?
— Иди уже!
