Неужели? И университетские преподаватели? Почему же они молчали о подобном равенстве?
— Не потому, что они «люди». В общечеловеческом смысле и все такое. По своим… физическим качествам.
— Зачем мудришь? — Фелипе почесал небритую щеку. — Одинаковые мы. И всегда были одинаковыми.
Ну да. Большинство обитателей Вилла Лимбо не может покинуть пределы Санта-Озы. Не может подняться вверх по склонам гор. И таковы же те, кто живет в Вилла Баха. Только граница, которой вроде бы не должно быть, прекрасно себя чувствует и исчезать не собирается.
— Но откуда тогда взялось разделение?
— Вот с такими вопросами ты пришлым всегда и останешься.
Пусть. Мне в этом городе никто и никогда не был рад.
— И все-таки?
Папаша Ллузи посмотрел в чашку. Даже перевернул её, чтобы убедиться: кофе больше не осталось.
— Здесь ничего не было. Почти ничего. Хоть знаешь, где город заканчивался? Прямо за соборной площадью. Дальше набережная была. И океан. Это потом земель насыпали, уже позже, когда понадобилось беженцев расселять. Им ведь не податься было выше, а там, где теперь Лимбо… Там люди уже до того жили. Веками.
Намывные территории? Да, что-то такое рассказывали. На лекциях. Вскользь и мельком, как мало значащий факт.
— Значит, Низина совсем недавно возникла?
— Да как сказать, недавно… — Он посмотрел в окно, печально, но мечтательно. — У детей первых поселенцев уже свои дети тут выросли. Время летит быстро.
Третье поколение на подходе? Наверное, достаточно, чтобы считать место жительства постоянным, а землю родной. Я почти не помню Орлеан. Так, какие-то обрывки на фоне родительских фигур. Но вопрос в другом:
— Дети. Внуки. Это значит, семьи. А семье всегда нужен дом. Для новых детей и внуков. Но то, что здесь повсюду… Это не дома. Лачуги. Временные прибежища. Почему?
— Ты меня спрашиваешь?
М-да, не самый удачный адресат вопроса. Но можно слегка сменить тему:
— У тебя есть дети? Или были?
На меня посмотрели, как на идиота. Впрочем, безобидного.
— Думаешь, я бы тогда жил тут один?
Понятно.
— Извини.
Пьяница вздохнул. Видно, разговор зашел о малоприятных вещах.
— Я не был против детей. Никогда. Но они не хотели.
— Кто «они»?
— Мои женщины.
Сказано было с отчетливой гордостью. И пожалуй, в неё верилось. Нужно было только повнимательнее присмотреться к немолодому и давно уже переставшему заботиться о внешнем виде человеку. Но сама фраза…
— Ни одна из них? Разве не каждая женщина стремится родить?
— Мне такие не попадались.
— Даже чтобы захомутать?
Прыснул. Почти бесстрастно.
— Это смешно?
— Эх, молодость, молодость… Я ведь тоже от венца бегал. Поначалу. А потом, когда понял, что к чему в жизни, было уже поздно. Жизнь стала другой.
— В чем другой?
Он повернулся, собираясь уходить с кухни, но на прощание объяснил:
— Детей и семьи заводят, когда есть будущее. А когда его нет… Глядеть, как твой ребенок день за днем бьется о каменную стену — не всякая мать выдержит. Да и отец тоже.
Шаркающие шаги закончились скрипом петель гамака, что означало: хозяин дома вернулся на свое любимое место. А с улицы в дом тем временем поползли сумерки.
Имение сенатора никогда не знало ночи. Едва солнце начинало садиться, повсюду загорались многочисленные светильники. Только в спальне можно было ощутить темноту, если наглухо зашторишь окна. Зато тут над головой были…
Звезды.
Много-много ярких точек в черном небе. Целые россыпи. Света они не могли дать, но почему-то ощущалось обратное. И даже хотелось чуть притушить фонарь на стене дома, чтобы лучше видеть звездные узоры над головой.
— Да ты романтик.
А кое-кто — любитель незаметно подкрадываться. И подглядывать.
— Красиво.
— Ага, — Эста тоже задрал голову.
— Заступаешь на очередное дежурство? Или просто вышел погулять?
— Выбирай, что хочешь.
О, мы снова щедры на великодушные разрешения?
— Ты ведь не просто так сюда приперся.
— Ага.
Ладно, спрошу прямо:
— Чего надо?
— Нравится новая работа?
— Ещё не пробовал.
— А, ну-ну. Потом тогда расскажешь.
— Вряд ли.
— Придешь сам и… Я войду, кстати? Или будем перекрикиваться через всю улицу?
— Почему бы и нет?
— Смотри, пожалеешь.
Щадим мои чувства? Мило. Бессмысленно, правда. Но раз уж даже папаша Ллузи назвал Норьегу бесноватым, наверное, стоит иногда ему потакать. Эстебану, в смысле, а не пьянице, облюбовавшему гамак.
— Ну, если так…
Говорил я уже в пустоту, потому что незваный визитер с самого начала не планировал дожидаться моего ответа.
Сегодня Эста примерял на себя новую ипостась: хитрый и довольный. А в сочетании с вечно прищуренным глазом такая мина выглядела особенно многозначительно.
— Что хотел сказать? Из не предназначенного для улицы?
Ладони спрятаны в карманах куртки, по губам ползает рассеянная улыбка. Ну ни дать, ни взять, человек, предвкушающий то ли непристойное развлечение, то ли осуществление мечты всей своей жизни.
— Да ничего особенного.
А сам все шире и шире скалится. И смотрит призывно. Мол, я все уже знаю заранее, в мельчайших подробностях, но жду твоей чистосердечной исповеди. А ещё, видимо, слез в жилетку. Впрочем, насчет последнего Норьега просчитался: жалоб не будет.
