Один год до Пробуждения полностью

Хорошо выспались, поделали странную атмановскую разминку без Атмана, потом Гуру [Сергей Рубцов] сказал девочкам взять нас в лес. Вообще, он говорит, что нужна адаптация — не перенапрягаться и ничего не делать три дня, потому что Алтай может жёстко накрыть. Мы пошли на первую «серьёзную практику»: собирали живицу в лесу. Антон пострадал сильнее всех — тупняк с выдавливанием по капле смолы из деревьев его добил. Собирательство для мужчины — это жесть.

Слушали выговор Сергея по поводу того, что никому ничего не надо, Антон качал воду. Часть особо преданных ребят решила остаться здесь зимовать — уж не знаю, их это было решение или Рубцов велел. Они говорят об этом с суровым и обречённым, но стойким видом. Меня тоже заразили. Плющит, потому что, если идти коротким путём, вроде бы надо остаться здесь. Но как же жуткая сибирская зимовка?

Когда эта тема была поднята (хотя нам никто не предлагал оставаться), я решила, что от нас требуется именно это и теперь не отделаться. Слёзы наворачиваются на глаза оттого, что я понимаю: это ведёт меня к свободе, и всё же внутри всё переворачивается. Мне непонятно, зачем устраивать такую драму из какой-то зимовки в деревне.

Сергей Атман тоже жил в отдельном домике. Мы периодически его навещали. Там была маленькая уютная комнатка с печкой, свечи и ноутбук, на котором он показывал нам семинары некоего Виктора Мороза. В первый раз, когда я увидел Мороза, мне стало жутко смешно. А ещё я сильно недоумевал: зачем Просветлённый человек такое смотрит да ещё и нам показывает? Мороз выступал перед аудиторией каких-то тёток, по классификации Папы и Бороды относившихся к категории «похудеть и выйти замуж». Мороз говорил на странном, совершенно неестественном библейско-старославянском языке: «И сказал Господь: да, это так. Идти тебе тропою сей, да обрящешь то, чего ищешь…» И всё в таком духе. Меня просто выворачивало от смеха. Кроме меня, почему-то никто не смеялся, и от этого становилось ещё смешнее. Мороз не унимался: «Когда Бог дал мне силу слышать…»

— Что это за бред? — не выдержал я.

— Что не нравится? — спросил Атман.

— Но это же ересь какая-то, нет?

— Не знаю, мне помогало.

Ребята не поддержали меня, и я подумал, что, наверное, чего-то не понимаю, раз все смотрят, а я возмущаюсь. Наверное, нужно как-то принять этого странного дядьку. Я стал напряжённо вслушиваться. Бесспорно, в его словах был определённый смысл. Он говорил, что Бог учит нас любить и поэтому засовывает в разные неприятные ситуации. Смысл прост. Если принять, что весь мир — это Бог (что я, безусловно, принимал), а Бог — это любовь (с чем тоже поспорить трудно), то мы отрицаем те части Бога, которые не любим. И Бог, показывая нам эти части, учит нас любви. Например, мы ему говорим: «Не люблю бомжей». А он начинает в нас этими бомжами тыкать, пока не полюбим. Но начинает как бы издалека, гуманный потому что. Сначала ты на улице видишь бомжа, думаешь: «Фу, бомж», — и проходишь мимо. Бог это дело видит и делает пометку в своей чёрной книжечке (или она у него белая?) — берёт тебя, так сказать, в оборот. Шьёт дело. Потом ты видишь бомжа рядом с собой в метро и отходишь — ещё одна галочка. На следующий день в метро бомж уже садится рядом с тобой. Ты брезгливо вскакиваешь и переходишь в другой вагон. Потом бомжи начинают селиться у тебя в подъезде. Потом твои соседи спиваются и превращаются в бомжей. В какой-то момент ты просыпаешься и понимаешь: ты живёшь в городе бомжей… И тут самое время задуматься о смысле жизни, о любви и о Боге, потому что, если ты в ближайшем будущем не полюбишь всех этих дурно пахнущих людей, Богу придётся применить последнее и самое мощное оружие любви: он превратит тебя в то, чего ты больше всего не любишь, — в бомжа!

Но смех смехом, а я задумался. Какая-то логика в этом есть. Ведь недаром всё, от чего мы отворачиваемся, постоянно попадается нам на глаза.