В-третьих — а с чего ты взял, что я хочу большего? Я очень даже НЕ хочу идти дальше десятника. Там начинается не служба, а виляние хвостом. И либо надо прорываться до командира отдельного отряда или начальника гарнизона, а у меня нет важных родственников, чтобы помочь в этом родичу, или же придется стачивать клыки в борьбе с глупцами за глупости. Там надо вовсе не воевать, а уже заниматься выстраиванием отношений и хозяйством. А мне нравится — воевать. Я нехсиу, хотя в армии я — часть армии. Мне не нравится думать о беззопасной торговле, урожае и настроении жены начальника. Я люблю пустыню, а, скорее всего, стань я на ступеньку выше, меня отправят вниз
Анхи не был из моего старого десятка, а Ренефсенеб — был. Но переживаю я их смерть одинаково. Тут быстро становишься другом и врагом и быстро привыкаешь, что друг может уйти, а врага можно уничтожить. Но тут — воля и мощь богов так рядом, что стоит лишь поднять к небу руку. Ты ведь и сам это понял, глядя на небо. Тут всё просто и понятно. Друг — это друг, враг — это враг.
— Да, но разве не может так статься, что завтра Великий направит тебя против возмутившейся деревни, с воинами которой ты вчера был союзен, бился рядом и подружился?
— Может. И направлял. Я даже был в походе против своего клана и бился с другом детства. И мы друзья и поныне. Война — этот как сила природы, вроде разлива Хапи, человек не может ей противостоять. Он может либо быть ей раздавлен, либо стать её частью, быть с ней, стараясь не пострадать от её буйства и получить её дары. Не в обиду тебе будь сказано, но мы, маджаи и нехсиу, лучше слышим голос Монту и Апедемака, понимаем природу войны и умеем жить в ней. Вся жизнь мужчины у нас — война. За воду, пастбища, скот, поля… Сегодня ты можешь отбивать набег того, с кем вместе год назад ходил в набег на кого-то ещё. А ещё есть «Война голода», когда убивают без мести, чтобы сократить число ртов. Это жизнь, наша земля может прокормить стольких, сколько может. И если есть лишние рты — им лучше умереть в бою, а не от голода. Война — дело молодых, лекарство против морщин. И в каждом поколении должна быть своя. Не набег, а война. Иначе у юношей будет в голове глупое, а в душе ненужное. Война — река, и, если её долго сдерживать плотиной, то, если она всё же прорвет заплот, то унесет много больше жизней за раз, чем ежегодные разливы. Потому что вымрут от старости те, кто помнил, что такое половодье, как при нем жить и что делать… Утратятся навыки и привычки, растеряются инструменты. Когда долго нет львов рядом, пастухи забывают, как надо оберегать стадо. Война — огонь. Надо держать его в очаге. На слишком малом огне, не говоря уж про потухшие угли, еды не сготовишь. А слишком большой, шагнув наружу, сожжет всю траву, людей и зверей. И тут я могу следить за огнем и беречь стадо от львов. А внизу… Кем я там буду?
— Почему внизу? Разве ты не можешь стать начальником отряда тут, в Куше?
— А ты разве не знаешь? Командиров отрядов, особенно не имеющих крепкой руки поддержки, стараются отправить подальше от дома… А я так смотрю, тебя уже отпустило вроде?
— Ну… Как-то да. Только теперь я знаю, что мне нужно обязательно спросить у госпожи.
— Боюсь, не сейчас, отец мой, — сказал Нехти, вновь переходя на официальный тон, — Нам, всем, кто был в башне, надо пройти обряд очищения, как и башне, иначе и совет провести нельзя. Пойдём очищаться!
И Нехти, протянув руку, помог командиру встать, а затем подал ему булаву.
