— У вашего сына есть лошадь?
— Что ты, он жил в квартире, — сказала она. — По крайней мере, десять лет назад.
«Наконец-то вышел на пенсию. Новая квартира очень хороша. С уважением, Лаурентас Стоукс».
У нее вдруг испортилось настроение.
— Теперь ты будешь плохо думать обо мне.
Он взглянул на нее.
— Почему?
— Потому что знаешь мой секрет.
— Какой секрет?
Она помахала конвертом.
— Про ребенка?
— Да!
— А разве это секрет?
Уна почувствовала, что впервые за много лет в ее обороне появилась брешь.
— Разумеется, это секрет, — ответила она. — Даже мой муж ничего не знал об этом.
Говард был столь равнодушен в спальне, что даже ее шрама не замечал.
— И должна тебе сообщить, что уж никак не предполагала, что в конце жизни разболтаю свой секрет.
Но вот она разболтала, и теперь почувствовала опустошение в теле, пустую камеру, которую требовалось заполнить.
— А почему вы назвали вашего сына Лаурентас Стоукс?
— Имя ему дала Мод-Люси. Я хотела назвать его Иосиф — в честь мужа Марии, непорочной девы. Мод-Люси увезла его к себе в Граньярд и там воспитала среди своей родни.
— Вы с Виктором поженились? — спросил мальчик.
— Разве сумасброда пришпилишь к своей юбке? — Она погладила конверт. — После того как Мод-Люси увезла Лаурентаса в свои яблочные края, в прекрасную жизнь, я два года сортировала тряпье на целлюлозной фабрике, а потом мама отправила меня в Портленд на курсы секретарей в колледж Брукса, а потом я вышла замуж за вдовца Говарда Стэнхопа, он был старик — тридцать девять лет.
Мальчик ничего не говорил, только не сводил с нее доброго взгляда.
— Жизнь с Говардом была, скорее, несчастьем, — призналась она. — Это тоже секрет, пожалуй.
— Я умею хранить секреты, — сказал мальчик, глядя на нее так пристально, что она почувствовала себя раздетой — в хорошем смысле, словно сбросила дряхлость и стыд.
— Ну, довольно, — заметила она. — Посмотри, сколько в этом списке имен. Не думаю, что я когда-либо смогу вступить в соревнование. Не в этой жизни.
— Вы очень даже можете победить, — сказал он. — От вас требуется только одно — не умирать.
— Это, мой юный друг, легче сказать, чем сделать.
Мальчик положил диктофон между ними.
— Говорит мисс Уна Виткус, — объявил он. — Записываем историю ее жизни. Часть номер два.
— Не мог бы ты подыскать другое выражение вместо «история жизни»? Что-нибудь менее торжественное?
«А как надо сказать?» — спросил он одними губами. Свое объявление он произносил очень торжественно, а дальше придерживался прежней линии молчаливого участия, только шевелил губами и тыкал пальцем в вопросы мистера Линкмана («Ваше самое яркое воспоминание о Второй мировой войне? Что, по вашему мнению, является крупнейшим изобретением двадцатого века?») или по ходу дела составлял новые вопросы, без единой ошибки и для ее удобства поделив на части, и подвигал ей листок осторожно, чтобы шорох бумаги не записался на магнитофон.
Иногда он выключал магнитофон, чтобы задать какой-нибудь побочный вопрос («А как выглядел ваш ребенок?»), что приводило ее в замешательство и вызывало странное желание, чтобы он включил магнитофон и увековечил ее ответ. Его сосредоточенное внимание действовало на нее подобно эликсиру, развязывало язык и освежало память. Порой он забывал, что секрет, а что нет. Да и она, в общем, тоже.
Говорит мисс Уна Виткус. Записываем историю ее жизни. Часть номер два.
Не мог бы ты подыскать другое выражение вместо «история жизни»? Что-нибудь менее торжественное?
…
Ну не знаю. Воспоминания. Эпизоды. Мелочи — мелочи, из которых сложится что-нибудь — может быть. Хочу надеяться.
…
Ну ладно. Поехали.
…
Да какая разница, как он выглядел? Тощенькое, желтушное существо. Голова лысая, как яйцо. Бедняге чертовски не хотелось вылезать на свет божий. Хоть кость у меня была широкая, а в нем веса как в цыпленке, все равно пришлось его из меня вырезать. Слышал о таком? Кесарево сечение называется.
…
Ну да, ты же книгочей. Полагаю, ты все на свете знаешь.
…
Ну так вот. Нет, Лаурентас не был недоношенным, напротив, он был переношенным. Слава богу, я была молодая. Сейчас в это трудно поверить, но я была молодая. И выносливая.
…
Это очень мило с твоей стороны, спасибо тебе. Что со мной? Один комплимент — и голова кругом.
…
Да, про ребенка. Папа вырезал его, блестящая работа, по сравнению с этим фокусом блекнет все, что я видела, когда сбежала из дома. Мой собственный отец, типичный фермер с виду. Если бы не папа, я бы умерла. Надеюсь, я не очень пугаю тебя?
…
Вот и хорошо.
…
Ах да, верно. Для потомков: Юргис Виткус. Мой славный отец. Он не мог сдержать слез. До и после. Но только не во время операции. Во время операции он был само спокойствие. Я тоже ни разу не пискнула. Хватит того, что навлекла на родителей такой позор. Поэтому я терпела боль два с половиной дня, пока, наконец, папа — который, насколько я знала, был фермером, разводил вишни до того, как поступил в Америке на фабрику, — достал откуда-то кожаный чемоданчик, принес его в спальню и вынул оттуда скальпель, от его блеска я чуть не ослепла. Я вообще не понимала, что происходит. «Папа, — крикнула я. — Папа, что ты делаешь?»
…
