Белль вспотела и тяжело дышала, открыв рот.
— Господи, — озиралась она в отчаянии. — Господи. А что, если он в коме?
Ее спокойствие в мгновение ока испарилось, голос упал до шепота:
— Сколько ему? Лет семьдесят пять?
— Девяносто.
— Господи, мне и в голову не приходило. Сын же все-таки. Говоришь, девяносто? — Она потрясла головой, словно пыталась уложить в ней эту цифру.
— Белль, ей было четырнадцать, когда она родила. Я же тебе рассказывал.
— Я все помню, — оборвала Белль. — Неужели ты думаешь, что я не помню? Просто я не в ладах с проклятой математикой.
Он вдруг заметил, что ее блузка вся в пятнах.
— Ты говорил, что у нее есть сын, которого она давно не видела. Конечно, я помню — то есть мне в голову не приходило, — я забыла. Я не в ладах с математикой.
Куин никогда не отличался даром предвидения, и все же, шагая следом за Белль в вестибюль, он прикидывал возможное развитие событий, не исключая скоропостижную смерть Уны и экстренную транспортировку Белль в ближайшую психиатрическую лечебницу. Он взвешивал вероятности этих исходов, от большей к меньшей, а у самого иголки впивались в глазные яблоки, как во время панического приступа, когда мальчик умер.
Вестибюль напоминал холл компании «Грейт Юниверсал Мэйл Системс»: узорчатые ковры, люстры под хрусталь, стеклянная стойка администратора, деревья в горшках. Уна бесследно исчезла. Из-за створок двойных дверей доносились звуки спрятанной за ними жизни: стук по кафелю ходунков и четырехопорных тростей прерывался паузами оттого, что человек забывал на полпути, куда шел. Мать Куина, которую рак унес молодой, умирала в похожем заведении, только поменьше. Еще ребенком он научился терпеть влажные испарения больных и старых тел, привык к эстетике автобусной остановки в больничных палатах, но лязганье ортопедических приспособлений почему-то всякий раз производило на него сильнейшее впечатление, эта аритмичная, бессмысленная, нескончаемая перкуссия[10]. Цок… пауза… цок-цок… пауза… Он пытался уловить мелодию в этом хаосе — детская привычка, — но ритм не выстраивался.
Вестибюль был выстужен кондиционером, и Белль дрожала, мрачно уставившись на свои туфли — разные, как лишь теперь заметил Куин. Один носок был круглый, другой — заостренный.
— Не понимаю, что я тут делаю, — бормотала она. — Ты не знаешь, что я тут делаю?
Она ждала ответа, словно Куин, который никогда не мог ответить на самый простой вопрос вроде «Когда ты вернешься домой?», обрел вдруг способность отвечать на столь сложные.
— Если хочешь, я отвезу тебя домой сегодня вечером, — сказал он успокаивающе. — Уне закажу комнату в гостинице и завтра приеду за ней.
Она плакала без слез, такого он ни разу не видел за двадцать лет жизни с ней. Неужели и правда — человек может выплакать все слезы?
— Я не хочу домой, — прошептала она. — Не хочу быть дома. Вообще не хочу быть.
Она на минуту уткнулась лицом в ладони, а когда отвела их, ее глаза были совершенно сухими.
Высокая тонкая женщина появилась неизвестно откуда.
— Я велела сиделке проводить вашу маму в туалет, — сказала она.
Куин оглядел ее длинные ноги, накрашенные ногти и плетеные сандалии. Блузка с глубоким вырезом, элегантный жакетик — не больничный, но белый. Серьги в ушах меняли цвет, когда она кивала.
Ее звали Арианна. Она отработанным жестом пожала им руки и предложила воды из кулера.
— Вы хотите перевезти к нам вашу маму? — спросила она, забирая у них пустые стаканчики.
— Перевезти к вам мою маму — это было бы замечательно, — вяло ответила Белль. — Только вам сначала придется вытащить ее из дома.
Арианна смерила Белль быстрым взглядом, поняв, что ошиблась насчет потенциальной клиентки «Фруктового сада».
— Простите меня, — сказала Белль. — У меня сын умер.
— Мне очень жаль, — сказала Арианна, оставив тон менеджера по продажам и не зная, куда девать глаза.
— Это не наша мать, — вмешался Куин. — Это наша знакомая, она разыскивает человека, который, возможно, живет у вас.
С фамилией вышла заминка. Никакой Виткус здесь не числился.
Наконец появилась Уна — потная, расстроенная — и села.
— Я хотела бы повидать Лаурентаса Стоукса, — сказала она с деловым видом, но еле слышным от усталости голосом. — Возможно, он работает у вас врачом.
— Ах, ради всего святого! — воскликнула Арианна и рассмеялась каким-то воздушным смехом. — Вы имеете в виду Ларри.
Она наклонилась в сторону Куина, адресуясь к нему как к ответственному представителю странной компании:
— Он живет по-прежнему в корпусе В, но днем находится в отделении с усиленным уходом. Ваши близкие в надежных руках. — Она посмотрела на Уну. — Это ваш родственник?
— Я его родила, — сказала Уна. — Если вас это интересует.
Обескураженная улыбка Арианны отделилась от ее лица, как у Чеширского Кота. Белль переступала с ноги на ногу, словно пол обжигал ее.
