Я, конечно, понятия не имела, откуда писатели черпают вдохновение, я пыталась сообразить, как мне быть: предупредить Луизу, что доктор Валентайн вызывает ее совсем по другому поводу, или нет.
…
Ну, в общем, по школе гулял слух.
…
Про Луизу и одного ученика.
…
Хокинса из старших классов. Рослый, крепкий парень, брился два раза в день. Веснушчатый восьмиклассник запустил этот слух, и вот, нате вам — об этом шептались по всем углам. Бедняжка Луиза болтала про Джордж Элиот, а на самом-то деле ее хотели притянуть за нарушение общественной морали. Роковая женщина.
…
Ну, соблазнительница. Женщина-соблазнительница.
…
Это женщина, которая вынуждает другого человека испытывать какие-то чувства помимо его воли. Мужчины тоже такими бывают.
…
Она, как бы сказать, заставила того юношу влюбиться в нее.
…
Я понятия не имела, правда это или нет, но я забеспокоилась.
…
Потому что она была единственной женщиной, которую я видела каждый день. Я не хотела, чтобы единственную в нашем заведении женщину уволили.
…
Я ей сказала: «Может, если вы будете на лекциях поскромнее, то перестанете привлекать к себе столько внимания».
…
Нет, что ты. Это было уже позже, когда мы подружились. Но Луиза обожала привлекать к себе внимание. Она всегда была центром внимания.
…
Ты тоже станешь. Погоди немного. Девочки выстроятся в очередь у твоих дверей.
…
Уверяю тебя, выстроятся. Такое обаяние, как у тебя, девочки способны оценить, только когда повзрослеют.
…
Лет в восемнадцать или около того. В двадцать один.
…
Нет, ждать не так уж долго. Сам увидишь.
…
Так вот, восседает Луиза на моих неотправленных письмах, готовится вступить врукопашную с мистером Валентайном. «В душе они такие тр
Это, нужно уточнить для протокола, была первая законченная фраза, с которой она обратилась лично ко мне. И она продолжает что-то говорить, хотя дверь кабинета открывается и на пороге появляется мистер Валентайн, он стоит в десяти шагах от нас, весь наэлектризованный от волнения, а рядом с ним стоят мистер и миссис Хокинс, их огнедышащую ярость я ощущала даже корнями волос.
…
Боже мой, да, я чуть не умерла. Но Луиза шестым чувством улавливает присутствие зрителей, поэтому убирает задницу с моего стола — и даже ни одного письма не сдвинула, встает и, прежде чем повернуться, тихо говорит мне, но так, чтобы слышали все: «Мисс Виткус, знаете, чего боятся все самцы без исключения? Женщину с тайнами».
…
Вот именно, ух ты. До сего дня не знаю, кого она имела в виду — миссис Джордж Элиот с ее тайнами, себя или меня. В любом случае, я вспыхнула — да, чуть не сгорела, — потому что после этих слов Луизы доктор Валентайн перестал смотреть на нее.
…
На меня. Он стал смотреть на меня.
…
Конечно, а как же иначе. У меня были свои тайны.
Куин проснулся поздно, замотанный в отбеленные гостиничные простыни, совершенно истерзанный самобичеванием — зачем заварил эту кашу. Он минут десять барабанил в дверь Уны и в полном изнеможении позвал администратора мотеля — того же мальчишку с носом-клювом, который встречал их накануне вечером. Тот отпер дверь запасным ключом, и перед ними предстала жуткая картинка: Уна в ночной рубашке до колен, выходящая из ванной. Куин взвизгнул, как кошка, которой прищемили хвост.
— Что вы здесь делаете? — взвыла Уна. — Убирайтесь вон!
Администратор стремительно ретировался, а Куин прикрыл глаза ладонями.
— Я стучал пятьдесят миллионов раз, Уна, — сказал он, поворачиваясь к ней спиной. — Я уж подумал…
Он смотрел в открытую дверь, за ней маячил дневной свет и манила машина Уны с газовым двигателем. Он был сыт по горло добрыми делами. Предпринятая Тедом спасательная операция, с ее театральностью, полностью отбила у него охоту к благотворительности.
— Убирайтесь вон, — повторила Уна. — Я собираюсь сдохнуть не раньше чем через восемнадцать лет.
Спустя час они поедали убогий завтрак в замасленной забегаловке при мотеле, где вчера отужинали. Куин хранил растерянное молчание и мрачно отхлебывал водянистый кофе, пока Уна уплетала тройную порцию блинчиков с черникой. Сезон яблок, похоже, еще не начался.
Уна первая потянула за нить разговора:
— Не кажется ли вам, что успешный хирург, который жил в атмосфере любви и доброты, заслуживает лучшего финала, чем кататься в коляске по дому престарелых с биноклем на шее?
— Человек не может сам сочинить свой финал, — ответил он.
— Лично я собираюсь сочинить свой.
Если не считать инцидента с ночной рубашкой, она выглядела на удивление жизнерадостной благодаря Белль, которая, поддавшись порыву, предложила помочь ей с документами, о чем Уна упомянула уже четыре раза.
— Мы могли бы заскочить на обратном пути еще раз повидаться с вашим сыном, — предложил он. — Не хочу вас огорчать, Уна, но, возможно, другого шанса не будет.
— Не беспокойтесь, — она подмигнула ему через стол. — У Лаурентаса есть в запасе еще лет десять.
— Я был ужасным отцом, — сказал он так тихо, что она могла и не расслышать.
Уна кивнула, без осуждения.
— Бывает кое-что и похуже.
