Судебное постановление о разводе настигло его в Чикаго, там он прочитал все эти напечатанные мелким шрифтом параграфы, все эти условия, которые напоминали об их жизни, так тесно сплетенной друг с другом, что разделить их можно было только силой закона. Пять лет спустя, когда они заключали брак снова — «Потому что я скучала по тебе, и мальчику нужен отец», — он сказал «да» с такой горячностью и готовностью, что она рассмеялась в голос.
Он был совершенно искренен, когда говорил второй раз «да», даже притом, что их загадочный сын стоял рядом: глядел, слушал, шевелил костлявыми пальцами, что-то пересчитывая. Может, он пересчитывал мысли Куина? Может, их он пересчитывал?
Куин чувствовал себя бульдогом, которого подарили мальчику, хотя тот просил попугая.
Достаточно ли он старался, сделал ли все, что мог? Куин считал, что да. Через год, отупев от сборки звуковых систем на «Бест Бай», Куин почувствовал застарелую, невыносимую, ноющую, как зуд, тоску, а Белль все время заводила разговоры о детях. Его пальцы болели от того, что он не играет, а острое желание непременно сделать Белль счастливой притупилось за месяцы однообразной работы.
— Он любит составлять списки всего на свете, — осмелился заметить Куин однажды вечером, когда мыл посуду, а Белль ее вытирала. — Разве это нормально?
Долгое время Куин удерживался от этого вопроса, и все же он вырвался помимо воли и нарушил семейную идиллию.
Белль пожала плечами.
— Один, два, три — его первые слова.
Эти слова мальчик произнес, когда ему пошел четвертый год, одна из многих настораживающих подробностей его развития, о которых Куин постепенно узнавал после возвращения.
Эми, которая приехала погостить на выходные, тут же вступила в разговор:
— Это значит, у него яркая индивидуальность, Куин.
И словно в порядке компенсации за то, что набросилась на него, отломила кусок домашнего имбирного пряника и протянула ему, но у него руки были мокрые, и он отказался.
Он робко сказал:
— Это значит, другие дети так себя не ведут…
Он помолчал, подбирая в уме слова.
— Я думаю, может, тут есть поводы для беспокойства. Может, надо вмешаться как-то.
Белль продолжала тереть полотенцем тарелки, но ее поза свидетельствовала, что она внимательно слушает.
— Что ты разумеешь под поводами для беспокойства? — спросила она, подтвердив его предположение, что планирует выдавать ему информацию небольшими порциями из опасения разрушить восстановленный семейный союз. Его смятение несколько умеряла лишь гордость за свое умение читать ее мысли без слов.
— Во-первых, он смотрит в упор, — ответил Куин, разгибая пальцы и тем самым намекая на еще один, пока не названный, повод для беспокойства. — Во-вторых, он не размахивает руками при ходьбе.
Теперь Белль смотрела на него, держа в руках блюдце с филигранью. Она завела обычай подавать кофе в старинном сервизе, что смущало его как некий перебор.
— Он не жестикулирует, как другие дети, — продолжал Куин. — Руки у него словно манипуляторы у робота. Свисают вниз. По бокам. Будто его связали.
Белль наморщила лоб.
— Ты сейчас смеешься над ним?
— Нет, что ты! Господь с тобой, Белль, конечно, нет. Я же отец… которому не все равно.
Он испуганно посмотрел на Эми.
— У меня же нет опыта общения с детьми. — Он снова скосил глаза на Эми. — Поэтому я просто не знаю, что нормально, а что нет…
Молчание.
— В-третьих, — сказал он, — похоже, у него в голове магнитофон. Если он раз что-то расслышит неправильно — имя, например, — то записывает это, как на пленку, и потом ошибку не исправить.
Раз уж Куин проделал дыру, нужно продолжать копать дальше.
— Мне кажется, тут есть несколько поводов для беспокойства. Может, парочка проблем. С социальным развитием или как там это называется.
— По словарному запасу сверстники даже близко к нему не стоят, — сказала Эми.
— Я знаю, да, у него огромный словарный запас. Феноменальный словарный запас.
Куин понятия не имел, откуда мальчик берет все эти слова или этот усложненный синтаксис, которыми изводит всех.
— Ладно, а как насчет того, что он упорно называет своего учителя мистер Линкман? Я поправлял его тысячу раз, но он все равно говорит «мистер Линкман». И это притом, что он прекрасно знает шестнадцатого президента Соединенных Штатов Авраама Линкольна. Он вам расскажет уйму всего: как называется родной город Линкольна, как звали жену Линкольна, какую пьесу смотрел Линкольн в театре, когда его застрелили, имена людей, которые входили в кабинет Линкольна, кто построил Мемориал Линкольна, и все равно он почему-то называет своего учителя мистер Линкман, хоть ты тресни.
Белль с Эми обменялись насмешливо-понимающими взглядами.
— Может, потому, что его учителя зовут мистер Линкман, — сказала Белль. — Энди Линкман.
Женщины расхохотались, и постепенно нагнетавшееся в ходе разговора напряжение разом разрешилось, так что все испытали облегчение.
— Черт возьми, Куин, — сказала Эми. — Похоже, это у тебя в голове магнитофон.
— Не задирай его, Эми, — дружелюбно сказала Белль. — Мне нравятся люди, которым не все равно.
— Согласен, это неудачный пример.
