— Ничего страшного, — сказал Куин. — Скоро все это увидишь наяву. Ты послушал песни, которые я дал тебе?
— Да.
— По три раза, как я просил?
— И потом еще по семь. По десять раз, — ответил мальчик испуганно.
— Это же не экзамен. Успокойся. Что ты думаешь о них?
— В песнях очень много нот.
Невыносимая невольная мысль пробила дыру, и уже не первую, в защитном сооружении, которое Куин так старательно выстраивал: этот ребенок не может быть от него. Просто не может.
— Музыка должна вдохновлять тебя, — сказал Куин.
Внешне мальчик был копией Белль: открытое лицо, невинность щенка, готового подставить пузико. Те черты, которые не походили на Белль, напоминали Куину скрытного норного зверька и его собственного отца, который редко разговаривал, чаще изрекал.
— Хорошо, — сказал мальчик.
Казалось, он улавливал каждую враждебную мысль Куина. Как ему это удавалось? Однако же удавалось. Куин почувствовал, что загнан в угол, попал в ловушку, вынужден расплачиваться за свое пятилетнее отсутствие. Но он решил принимать все, что выпадет ему на долю — не только сейчас, вообще всегда.
«Вам, мальчикам, пора стать мужчинами, — однажды сказал его отец. — Ваша мать умерла, и с этим ничего не поделаешь».
На урок музыки мальчик облачился в скаутскую форму, и логика этого поступка превосходила дедуктивные способности Куина. Он полагал, что военная форма с погонами и прочими прибамбасами может сгодиться для чего угодно, только не для занятий музыкой. Куин вставил юниорскую гитару — дешевую подделку под «Лес Пол» — мальчику в руки и прошел с ним гамму, без всякого успеха.
— Не думай, — сказал Куин. — Просто чувствуй.
— Что чувствовать? — спросил мальчик.
«Слезами ее не вернешь. Эти вещи нужно погрузить в грузовик».
— Может, десять раз — это очень много, — предположил мальчик.
Он держал гитару, словно радиоактивный предмет. У Куина в голове не укладывалось, как это возможно, чтобы человеческое существо не любило музыку.
— Вот так, — сказал он, ставя пальцы мальчика в первую позицию гаммы. — В прошлый раз мы учили переход «первая — четвертая — пятая позиции», давай повторим. Просто чтобы вспомнить, как это звучит. Потом перейдем к другой гамме, я научу тебя — помнишь упражнение «Блюз бокс»?
Уголки губ у мальчика заметно опустились вниз.
— Вот и хорошо. Замечательно. Когда придешь в школу в понедельник, девочки выстроятся в очередь, чтобы нести твой портфель.
— У меня нет знакомых девочек.
— Появятся, если ты сыграешь блюз.
— Ты же говорил, это рок.
Куин сделал глубокий вдох, помолчал.
— На чем основан рок-н-ролл, душа и стержень всей современной музыки?
— На блюзе, — хмуро ответил мальчик.
— А как называется блюз, который лучше всех исполняет белый парень? — Куин уже завелся и старался скрыть это.
— Летняя мура[13]. Исполняет Эрик Чэпмен.
Эрик Чэпмен — так звали соседа через дорогу, который каждый день мыл свой автомобиль и сушил его листодувкой. Эрик Чэпмен однажды заявил Куину, привалившись объемной задницей к своей газонокосилке, что мужчина, у которого нет мужской работы, не имеет права заводить детей.
— Клэптон, — сказал Куин сыну в сотый раз. — Эрик Клэптон. Клэптон, Клэптон, Клэптон.
Он убрал гитару с худеньких колен мальчика и положил ее на пол.
— Давай, может, просто послушаем?
— Да, слушать я могу, — сказал мальчик, явно обрадованный тем, что избавился от тяжкого — в переносном смысле — груза гитары.
Куин понимал, что дуэт отца и сына у них совсем не ладится, но ничего не мог поправить.
«Пора бы тебе заняться нормальным делом, мистер. Или ты хочешь, чтобы я сломал твою бандуру пополам?»
— Просто расслабься и слушай, — сказал Куин, напевая.
Он отрегулировал колонки, мелодия, которую играл Клэптон, поступала в динамик, а ритм отводился в фон.
Огромные, как луны, глаза мальчика вбирали то ли все, то ли ничего. Кто смог бы понять? По мере того как мелодия развивалась, Куин впервые в жизни ожидал апофеоза клэптонского мастерства со страхом. В голове у него пульсировало.
— Слышишь, слышишь, вот сейчас соло начинается? — спросил он, изо всех сил пытаясь влезть в шкуру мальчика. — Прислушайся, это же как вопрос и ответ.
Он восхищенно покачивал головой, как делал обычно, но сейчас, опять же впервые в жизни, это жест показался ему механическим, и он начал винить мальчика, что тот отравил ему самый надежный источник блаженства.
— Это же разговор, который он ведет с самим собой. Слышишь? Как будто что-то вздымается из глубины. Ты только вслушайся.
«Ты играешь совсем как на пластинке, солнышко», — восхищалась мама, стоя на пороге его спальни. Всю жизнь он помнит: ее костлявые пальцы постукивают по дверному косяку, отмеряя ритм. Ее ногти пожелтели от болезни. Его мама, она любила музыку. Любую. Но больше всего ту, которую играл он.
